— «Первый звук его голоса, — заикаясь и растягивая слова, читал Василий Степанович, — был слаб и неровен и, казалось, не выходил из его груди, но принесся откуда-то издалека, словно залетел случайно в комнату… Я, признаюсь, редко слыхивал подобный голос: он был слегка разбит и звенел как надтреснутый; он даже сначала отзывался чем-то болезненным; но в нем была и неподдельная глубокая страсть, и молодость, и сила, и сладость, и какая-то увлекательно-беспечная, грустная скорбь Русская, правдивая, горячая душа звучала и дышала в нем и так и хватала вас за сердце, хватала прямо за его русские струны. Песнь росла, разливалась. Яковом, видимо, овладевало упоение; он уже не робел, он отдавался весь своему счастью… Помнится, я видал однажды вечером, во время отлива, на плоском песчаном берегу моря, грозно и тяжко шумевшие вдали…»
Василий Степанович положил книгу на колени.
— Как вы думаете, — спросил он, — отчего он хорошо пел, отчего он так счастливо пел? Оттого, что душа его пела? Помню, шел я однажды из батальона в роту. Ночью это было. Темно. Чувствую — сбился с дороги. Оторопь меня взяла. Пошарил я в траве, нащупал провод и обрадовался ему, точно счастье нашел. Теперь не собьюсь, теперь дойду! Третьего дня, — продолжал Егоров, — в обкоме было совещание партийно-хозяйственного актива. Вопрос, который обсуждался, был как будто бы обычным — борьба за уголь. Сначала докладывали управляющие трестами, а вслед за ними секретари райкомов. Знаете, с чем мы обычно едем в обком?.. Стараешься захватить все основное — цифры по строительству, по добыче, по развертыванию торговой сети… На всякий случай нагружаешься множеством цифр из разных областей работы. И если посмотреть, что везет с собой в портфеле секретарь райкома и что везет с собой управляющий трестом, то боюсь, большой разницы мы не увидим. Один круг забот. Слушал я выступление одного секретаря райкома и вдруг подумал: а ведь он говорит как хозяйственник! Почти никакой разницы между выступлением управляющего трестом и выступлением партийного руководителя района не было. А ведь разница должна быть!
Василий Степанович долго молчал, перелистывая страницы тургеневской книги.
— Да, — сказал он, снова повторяя мысль, запавшую ему в душу, — и подумал я, Егоров: а как у меня обстоит дело, как я живу, как я работаю?..
На полях рассказа «Певцы» были какие-то пометки, сделанные рукою Василия Степановича. Это были цифры, имена людей, и среди них я заметил имя Андрея Легостаева.
— В перерыве, — продолжал Егоров, — к нам подошел секретарь обкома и, обратившись к Панченко, сказал: «Вы ведь, кажется, до войны были управляющим трестом?» Панченко отвечает: «Да, был». — «А какой длины у вас лавы были до войны?» — спрашивает секретарь обкома. — «До трехсот метров». И сразу же Панченко потух, улыбку смыло с лица, когда секретарь обкома ему сказал: «Прошу простить меня за резкость, но напрашивается мысль, что вы сейчас управляющий-коротышка. Лавы-то у вас сейчас короткие. И вы, видимо, на этом успокоились…» И оборачивается ко мне: «А вы, Василий Степанович Егоров! Вы, очевидно, полагаете, что если даете девяносто процентов, то на этом можно успокоиться. А что за этими процентами кроется, какими средствами вы добиваетесь этих процентов? Где ваши люди, почему вы тихо живете?» Потом как будто смягчился — все-таки почти сто процентов даем — и вдруг спрашивает меня: «Скажите, у вас в районе когда-то были древние изваяния половецких баб… Сохранились?»
Я смутно помнил что-то об этих самых «половецких бабах». Но где они обретаются, я, честно говоря, не знал. А он продолжает: «А старичок учитель жив, который собирал эти древности?»
Я что-то пробормотал в ответ. Он взглянул на меня и усмехнулся. «Вы же каждый камешек должны у себя знать. Что, товарищ Егоров, «руки не доходят»?»
