И вдруг как заговорит он с сердцем: «Смутили вы меня, Герасим Иванович. Отстал, говорит, я от жизни, Герасим Иванович. Нужно, говорит, подковаться. Вы, говорит, задали важный, существенный вопрос, на который не так легко дать ответ. Я — горный инженер. — И пошел и пошел каяться: — Я, Герасим Иванович, весь ушел в личную жизнь — шахта да шахта. Даю вам слово, что как только нарежем пятую лаву, так я обязательно побеседую на эту животрепещущую тему. В голове у меня, говорит, сейчас только она. Сплю и вижу ее, свою длинную лаву».
Ну, вижу, замотался человек, сердечно простился я с ним и пришел к вам на консультацию.
Он бережно завернул ленинский том, спрятав его под куртку. Ему хотелось прочитать статью Ленина «Великий почин» своим молодым слушателям, которые присутствовали при его споре о смысле жизни.
Я пошел проводить Герасима Ивановича. Ночь была темная. Пахло тающим снегом и первыми запахами весны, которые пробивались сквозь мартовскую сырость.
Мы некоторое время стояли на крыльце, привыкая к темноте. Потом, взявшись за руки, пошли по дороге, которая вела на шахту.
Мы шли по дороге к «Девятой» шахте и долго беседовали о смысле жизни, два члена партии, два большевика, горный мастер и штатпроп райкома. Сквозь низкие тучи пробивались огни «Девятой» шахты. И свет звезды над копром шахты был виден. Тут мы простились с Герасимом Ивановичем. Он прошел уже несколько шагов, и вдруг из темноты послышался его торжествующий голос, он словно все еще спорил с хлопцем, приводя новые и новые доводы в защиту своей мысли:
— Счастье, говорю, не ходит в домашних туфлях, оно в сапогах ходит, в рабочих да в солдатских сапогах!
Утром хлынул дождь. Как он нужен земле, этот теплый весенний дождь! Я возвращался из области в район. Где-то за терриконами прокатился гром, потом разом хлынул веселый, пронизанный солнцем ливень. Я испугался, что промочит мой вещевой мешок, в котором лежали книги. И, сняв с себя плащ, обернул им мешок.
Когда на повороте дороги показался поселок шахты «Девять», я постучал в кабину водителя. Машина стала замедлять ход, и я спрыгнул. Мне сбросили мешок с книгами, я подхватил его и пошел по залитой весенними ручьями дороге.
Я зашел к Василию Степановичу. Он хворал. На подоконнике и на стульях лежали книги, газеты. Телефон стоял на стуле у самой кровати. Сводки о работе шахт и треста лежали рядом на подоконнике. Эти сводки, телефонный аппарат в деревянной коробке, распухшая нога Василия Степановича Егорова — все это почему-то напоминало мне фронтовую обстановку.
— Эх, не вовремя я прихворнул, — с досадой сказал Василий Степанович, — не вовремя раны открылись. Железное здоровье нужно иметь партийному работнику.
Он взял телефонную трубку, слушая разговор управляющего трестом Панченко с заведующими шахтами.
— Хорошая вещь телефон, — сказал он, обращаясь ко мне, — но все-таки лучше, когда видишь выражение лица того, с кем говоришь…
Я потянулся к лежавшей на стуле у аппарата книге. Это были «Записки охотника» Тургенева.
— Полезная тематика, — заметил Егоров, все еще прислушиваясь к телефонному разговору хозяйственников.
Положив трубку, он взял из моих рук книгу и отыскал тургеневский рассказ «Певцы».
— Вчера я на сон грядущий начал читать. Помните, соревнование двух певцов — рядчика и Яшки-Турка, кто лучше споет? Помните, у этого Яшки-Турка голос поначалу был сиплый, несильный, а потом разошелся человек, запел так, что чувствовалось — душа поет. Чудесный рассказ, — сказал Егоров. — Пробуждает мысли. Я бы всем партработникам посоветовал его прочесть.
— В порядке директивы, Василий Степанович?
— А что? — засмеялся Егоров. — В порядке директивы… У нас народ дисциплинированный, сразу поймет, что к чему.
Я удивился: чем это заинтересовал Тургенев нашего первого секретаря? Еще более удивился, когда он стал читать вслух:
