— О работе райпотребсоюза, Герасим Иванович, — сказал Приходько-сын.
В глазах старика заиграли лукавые искры, он оживился и спросил:
— Про торговые точки будет идти разговор?
— Да, о развертывании торговых точек, — сказал секретарь райкома.
— И наша точка там записана? — спросил Герасим Иванович.
— И ваша точка.
— В той точке можно купить только коняки из папье-маше, — возвысив голос, сказал Герасим Иванович, дотронувшись до папки, которую держал в руках второй секретарь райкома.
— А как ваш ревматизм? — спросил молодой Приходько, стараясь перевести разговор на другую почву.
— Стреляет, — сказал старик. И, дотронувшись до папки, которую держал в руках молодой Приходько, спросил, подмигивая: — И проект решения уже готов?
— Подготовлен, — все более хмурясь, сказал молодой Приходько.
— Выговор или на вид? — продолжал допытываться старик.
Молодой Приходько покраснел и сказал:
— Герасим Иванович, в своих суждениях о деятельности того или другого работника вы теряете чувство всякой меры…
Но старика нельзя было смутить.
— Чувство меры! — фыркнул он.
Приходько-сын угрожающе сказал:
— Вот кооптируем вас в члены правления, тогда посмотрим, что вы запоете.
— А вот не кооптируете, — быстро сказал старик Приходько.
— Кооптируем! — улыбаясь, сказал молодой Приходько.
— А вот и не кооптируете, — отвечал ему Герасим Иванович. — Я же беспокойный элемент, я же буду требовать настоящей торговли, а не развертывания точки…
Сын быстро откланялся и ушел. Старик некоторое время молчал и, сердито проговорив: «Чувство меры!», вернулся к занимавшей его мысли, к вопросу: «В чому суть життя?»:
— «Ты, говорю, Гуренков, жил при немцах в Донбассе?» А он отвечает: «Зачем, Герасим Иванович, вы этим меня корите? Вы же знаете, как я себя вел». — «Знаю, говорю. А это я для ясности тебя спрашиваю. И с тачкой ты ходил на «менку»?» — «Да, говорит, и с тачкой ходил». — «А где, спрашиваю, эта тачка?» — «Я, говорит, ее выбросил, как наши пришли, и пошел в армию». — «Вот что, говорю, товарищ, мало эту тачку выбросить из хаты. Ее нужно выбросить из души».
Герасим Иванович выпрямляется во весь рост. Он глядит на меня вопросительно: «Так ведь, товарищ Пантелеев? Из души ее надо выбросить, эту тачку с грузом старых привычек и пережитков». Склонив свою седую вихрастую голову, Приходько пытливо смотрит на меня.
— Я ж тому хлопцу говорил, — оживился Герасим Иванович: «Хочешь жить красиво?» — «Хочу», — говорит. «А если хочешь, говорю, так выполняй норму! Работай так, чтобы всегда была чистой дорога врубовым машинам». Вот так, товарищ пропагандист, обернулась эта дискуссия. Начали с вопроса о прогрессивных нормах, а перешли к философии. В чем смысл жизни? И завязался у нас тут общий разговор. Как мы живем и работаем и как нужно жить и работать. Гуренков сидит и слушает. Я на него вроде не обращаю внимания: хочешь — иди, хочешь — слушай и просвещайся, А он вдруг сам тихо говорит: «Герасим Иванович, за кого же вы меня принимаете? Разве я не понимаю, что сила в нас самих? Разве я враг своему счастью?» — «Да, говорю, может быть, ты кое-что и понимаешь, но боюсь, что ты счастье свое односторонне понимаешь. Меньше дать и больше взять. Может быть, так ты понимаешь красивую жизнь? Лежать на травке и глядеть на солнце. Но даже траву, и ту тянет к солнцу. Идейности в тебе мало. — И заостряю перед ним вопрос о сознательности. — Социалистическое сознание, говорю, ускоряет движение советского общества вперед, умножает источники его силы и могущества. Это я говорю тебе, товарищ твоего отца. Гордости в тебе мало. Настоящей, советской, социалистической гордости. Я не тратил бы на тебя свой порох, если бы не уважал твой род шахтерский…»
Маленький, сухощавый — «шахтерская гвардия», так он называл себя, — Приходько стоял посреди комнаты, прижимая к груди ленинский том, и какая же душевная красота была во всем его облике, когда он говорил о нашей родине!
Герасим Иванович связывал вопрос о норме труда с общей нормой человеческого поведения.
— Я, товарищ пропагандист, этот же вопрос поставил перед главным инженером «Капитальной», Максимом Саввичем Афанасьевым. Он образованный инженер, дай, думаю, спрошу его. Сначала у нас шел разговор о шахте, потом я ему говорю: «Максим Саввич, будьте, говорю, добры, разъясните мне вопрос: «В чому суть життя?»
Он посмотрел на меня и покрутил головой.
«Н-да, говорит, вопрос сложный, на него сразу не ответишь. Нужно, говорит, время, чтобы подумать. Вам это к спеху, Герасим Иванович, или можете подождать?» — «Могу, говорю, подождать». — «Вас, говорит, интересует смысл жизни вообще или в частности?» — «В частности», — говорю.
