И вот еще одна запись, навеянная Маяковским.
Острава, зажатая шахтами и заводами, которые разместились и в центре города и на окраинах, стремится вырваться на широкий простор, уйти к зеленым лесам, к чистому воздуху. Поруба — первое детище широко задуманного плана строительства новых районов вокруг Остравы. Хотелось как можно быстрее дать рабочим жилище, строить быстрее и красивее. И вот в поисках красоты так размахнулись, что и в проектах и самой стройке сползали на первых порах к украшательству.
На эту тему у нас зашел разговор с одним архитектором с изящной смолевой бородкой — он вместе с другими работал над первыми проектами Порубы.
Архитектор улыбается, признает:
— Да, были, были и у нас завитушки, всякие там могучие колонны…
Я спросил: а кто, собственно, их требовал, эти завитушки?
— А по инерции, — ответил архитектор, — по инерции мы их совали…
И тут я вспоминаю и рассказываю остравскому проектировщику давний разговор одного крупного пражского архитектора с поэтом Маяковским.
В Праге, говорил архитектор поэту, при постройке надо подавать проекты здания, сильно украшенные пустяками под старинку и орнаментированные. Без такой общепринятой эстетики проекты не утверждают. Бетон и стекло без орнаментов и розочек отцов города не устраивают… Только потом, при постройке, пропускают эту наносную ерунду и дают здание новой архитектуры.
Архитектор из Остравы внимательно слушает, потом конфузливо машет рукой, потом весело хохочет. Черт побери, какая живучая штука эти орнаменты и розочки!..
Я до путешествий очень лаком.
В Праге моим спутником был Вацлав Каня, старый, седой репортер, работавший в свое время с Юлиусом Фучиком, стоявший с ним плечом к плечу в забастовочных пикетах, писавший маленькие хлесткие заметки из рабочей жизни на страницах «Руде право».
Каня предоставил мне самому выбрать маршрут для прогулки по Праге. Я раскрыл путеводитель, развернул приложенную к нему карту. Какое обилие исторических мест!
Путеводитель предлагает вашему вниманию самые разнообразные маршруты прогулок, дающие возможность увидеть прелестный облик города на Влтаве.
«Выберите любое время года: то время, когда жаркая летняя ночь зажигает тысячи звезд над верхушками пражских башен, мимолетное веяние весны, когда на склонах пражских холмов расцветают тысячи деревьев, или тот миг, когда белоснежный покров зимы ложится на черепичные крыши дворцов, и каждый раз вы находите что-то новое в удивительном расположении улиц, площадей и садов».
Каня, насмешливо прищурив свои живые, быстрые глаза, терпеливо дожидается, когда я выберу какой-нибудь из маршрутов, указанных в путеводителе. И он очень удивился, когда я неожиданно сказал:
— Пойдем, Каня, на ЧКД!
И еще больше он удивился и обрадовался, узнав, что на заводе ЧКД в свое время побывал Владимир Маяковский. Я предложил:
— Последуем за поэтом тем путем, которым он ходил в двадцатых годах нашего столетия.
В своем очерке-репортаже «Немного о чехе» Маяковский пишет:
«В Праге я пошел на один из огромнейших заводов в Средней Европе — акционерное общество чешско-моравска — «Кольбен». Это две группы заводов — электрические и механические».
Вот и мы с Каней пошли по этот ля под — теперь он называется ЧКД. Пошли маршрутом Маяковского. Сам Каня давно и крепко связан с этим крупнейшим чехословацким заводом: здесь он работал за станком, на этом заводе у него много друзей, в чем я вскоре убедился.
Каня невысокого роста, сутулый, голос у него хриплый, насмешливый, глаза живые, «стреляющие». То, что Маяковский в свое время был на ЧКД, очень разволновало старого репортера.
Каня из той плеяды писателей-газетчиков, которые были близки к Юлиусу Фучику. В один прекрасный день Фучик вызвал Каню в редакцию и сказал ему:
— Собирайся, Вашек, в дорогу.
— Далеко? — спросил Каня, полагая, что речь пойдет о Кладно или Остраве.
Фучик засмеялся:
— В Советскую Россию, вот куда ты поедешь. На Международный конгресс пролетарских писателей.
Каня замотал головою: он не считает себя писателем, он шлифовщик, он рабкор, он репортер. «И ты, Фучик, это прекрасно знаешь…» Но Фучик продолжал настаивать: поезжай, чудак, ты увидишь такую страну, что ты из разряда пролетарских писателей-репортеров перейдешь в разряд поэтов! И на редакционный стол поверх гранок Фучик положил карту Советской России.
