Вацлав Каня поехал в Советскую Россию, был делегатом конгресса, совершил поездку по Украине, увидел великую стройку того времени — Днепрострой.
Все это я услышал, шагая с седым репортером по улицам Праги.
«Мотивы наших прогулок разнообразны. Мы напомним вам о простых и знаменитых людях, прошедших через его стены, иногда последуем за ними тем путем, которым ходили они сто или шестьсот лет тому назад».
Мы пришли на завод, и Каня повел меня в литейный цех, над которым, как это выяснилось, он вот уже столько лет шефствует.
Маленькая фигурка Вацлава Кани потонула в кольце окруживших его рабочих.
Они и ко мне отнеслись с теплым уважением («Соудруг нз СССР», — сказал Каня, знакомя меня с рабочими.) И так как я пришел с Вацлавом Каней, то они, естественно, и меня приняли в круг своих забот.
Я сразу же почувствовал, что в бригаде очень любят этого маленького, с глазами, полными веселой иронии, седого писателя.
Мы попали, как говорится, в горячий час — шло собрание бригады, посвященное улучшению условий труда. И как только рабочие увидели своего старого друга, так мгновенно же взяли его в работу.
Каню стали укорять, почему он так долго не приходил: накопились новые вопросы к нему, есть дела, которые требуют неотложного вмешательства…
Каня спросил, какие это дела, и нас сразу же повели в тот угол цеха, где работают обрубщики. Один из рабочих, Иржи Чех, показал нам свои руки. Смотрите, мол, товарищи газетчики, какие у нас ладони — в буграх от мозолей! Пощупайте эти жесткие ладони…
По сравнению с Каней Иржи казался мне великаном; у него были седые виски, крутой лоб, выпуклая грудь. Он-то и наступал на Каню, требуя, чтобы Вашек помог пробить вопросы, связанные с улучшением условий труда. Кто-то сунул седому репортеру в руки пневматический молоток, потом этот же молоток перешел ко мне.
— Где твое перо, Вашек? — спрашивали рабочие.
Они прямо говорили ему:
— Здесь требуется острое перо, Каня. Надо растолкать бюрократов, надо заставить администрацию подумать об улучшении условий труда. Молотки у нас тяжеловесные, рукам трудно их держать.
Все это происходило в быстром темпе, с той чешской веселой серьезностью, которая заставляла меня подумать: эти рабочие своего добьются! И Каня им, конечно, поможет.
Потом мы пошли смотреть выставку «Живопись — в цех!».
Выставку организовал Иржи: он, правда, отнекивался и говорил, что это затея Вашека Кани. На стене, в самом светлом уголке цеха, висели под стеклом репродукции картин Пикассо, Гогена, Ван-Гога.
К вечеру мы вышли всей гурьбой на заводской двор.
Вацлав Каня сказал товарищам, что здесь, может быть на этом самом месте, в двадцать седьмом году советский поэт Владимир Маяковский встретился с рабочими старого «Кольбена». Очерк Маяковского занимал что-то около трех страниц печатного текста. Я прочитал его вслух. Каня помогал мне переводить. Все слушали с большим вниманием. Особенно заинтересовало литейщиков такое место в очерке: Маяковский беседует с рабочими, которые обедают прямо во дворе, так как заводской столовой у них нет.
— Всегда у вас такая идиллия? — спросил Маяковский.
Кто-то из администрации услужливо ответил поэту:
— Да, у нас тихо, — коммунистов на завод не принимаем.
— А если окажется? — задал вопрос Маяковский.
Представитель администрации с усмешкой ответил:
— Надолго не окажется…
Старые хозяева с «Кольбена», наверное, думали, что чешский рабочий очень далек от политики, знает одно — «дует пивечко из добрых кружечек». Но именно здесь коммунисты имели крепкие связи с рабочими.
Вот стоит рядом с Каней Иржи. Он был комсомольцем, когда в Прагу пришли немцы. Он вошел в молодежную подпольную организацию, Иржи ведал типографской техникой, доставал стеклограф, краски, бумагу, помогал печатать и распространять «малечке» (маленькую) «Руде право». Немцы схватили его и угнали в концлагерь. Вот почему этот молодой литейщик-обрубщик стал седеть раньше времени.
Мы попрощались с Иржи и его товарищами и пошли к проходным воротам. У самых ворот я задержался: мне доставляло удовольствие вглядываться в лица рабочих, направлявшихся домой.
— Что ты смотришь? Что ищешь? — спросил Вацлав Каня.
— Ищу Маяковского, — сказал я.
Посоветоваться с Лениным… Советские люди, поколение за поколением, мы обращаемся к Ленину, советуемся с ним. Ленина нельзя читать равнодушно-бесстрастно, заучивать, как иной раз заучивают учебник, пробегая глазами строки страниц. Он весь в жизни — каждой страницей, каждой мыслью своею, пронизанной историей.
