Они стояли рядом — Владимир Ильич и Классон, «а вокруг них, — так было сказано в газетах тех дней, — лучшие люди эпохи, одухотворенные первой жаждой хозяйственного строительства, но еще не снявшие рваные боевые шинели».
И Ленин, и Горький, и Кржижановский, и молодые курсанты в солдатских шинелях были взволнованы увиденным, тем, что пронеслось перед ними в течение четырех десятков минут. Вот где наши богатства, вот что может дать нам торф! Свет и энергию! И свободный труд!
Алексей Максимович, делясь своими впечатлениями, сказал, что ничего более интересного он не видел…
Фильм захватил Владимира Ильича, и он, по воспоминаниям современников, буквально «вцепился» в Классона, расспрашивал о каждой детали работы по новому способу. Он хотел лучше, полнее и глубже представить себе те перспективы, какие открывает механизация торфодобычи для всей страны. Если только удастся из стадии опытов перейти к более широкому, промышленному освоению торфяных залежей, то ведь это откроет перед республикой дальнейшие возможности освоения местного топлива!..
Под живым впечатлением виденного завязывается горячая беседа о гидроторфе — отныне он будет называться Большим гидроторфом. Пройдет три дня — и на Совете Народных Комиссаров, по предложению Ленина, будет принято решение: признать гидроторф делом, имеющим большое государственное значение.
Когда после беседы Владимир Ильич, спускаясь по лестнице, увидел товарищей из «Правды», он задержался и сказал им, показывая на Классона: «Помогайте ему, чем только сможете!»
Ленин в тот вечер долго не расставался с Горьким, допоздна беседовал с ним и со всеми ближайшими товарищами о планах электрификации России.
А Р. Э. Классон, весь наполненный радостью от встречи с Ильичем, зашагал к себе домой, в Садовники.
— Иван! — позвал он с порога.
Сын выскочил из комнаты, кинулся навстречу. Роберт Эдуардович стоял на пороге без шапки, чуть откинув голову с вьющейся бородкой.
Ивану Классону не терпелось узнать, что было в Кремле.
— Не знаю, право, как тебе лучше рассказать…
— Ты смотрел на полотно?
— Да. И, знаешь, мне самому было интересно видеть весь полевой процесс работы… Такая, знаешь, слаженная работа…
— И Ленина видел?
— Ну конечно!.. Сегодня у меня был прекрасный день: я счастлив в самом простом смысле этого слова…
Классон вскинул голову, засмеялся.
— Знаешь, — сказал он, взглянув на сына, — кое-что вдруг пришло мне в голову…
— Интересное?
— Весьма! Точно век прошел — в памяти возникло вдруг то далекое, очень далекое время, когда я работал на Охтенском пороховом заводе и дома у меня собирались марксисты. И Ленин был тогда молодой, и Крупская. Впрочем, все мы тогда были молоды…
Сыну хотелось еще и еще услышать от отца как можно больше подробностей о встрече с Лениным. Но Роберт Эдуардович молчал, был углублен в себя, потом заулыбался, сказал громко, с восхищением:
— Жизнерадостнейшая личность!..
«Он был живым, веселым, мажорным человеком, — вспоминал А. В. Луначарский. — Я почти не помню случаев, когда бы Владимир Ильич сколько-нибудь надолго омрачился или когда бы гигантская работа, им проводимая, напрягала, так сказать, его психическую мускулатуру. При огромной серьезности, огромном чувстве ответственности, при требовательности такого же чувства ответственности от других он умел обволакивать работу и свою и тех коллективов, которые он привлекал к работе, какой-то уверенной бодростью и веселостью».
Ленин весь еще под впечатлением киноленты о гидроторфе. На другой день он пишет большое письмо ответственным хозяйственным руководителям, копию направляет Р. Э. Классону. Он действовал, как позже писали историки гидроторфа, с быстротой, кажущейся теперь невероятной.
