В одной из своих последних статей Р. Э. Классон писал о возросших требованиях к работе электростанций, о том, что силовое хозяйство промышленности с каждым днем набирает темпы. Есть в этой статье такие примечательные строки, — в них, мне думается, выражена страстная, до последнего удара сердца кипучая натура инженера-энергетика Классона:
«Если организм принужден действовать, то соответственно этому должно развивать дополнительную работу и сердце, и ясно, что сердце расходует при этом больше энергии, чем если бы организм работал слабо».
Энергия его сердца, сердца пламенного торфиста, вдохновленного Лениным, целиком, до последнего дня жизни, была отдана любимому детищу — Гидроторфу.
В «Правде» в феврале 1926 года Г. М. Кржижановский писал о своем сотоварище по «Электропередаче».
«Вспоминаю, как многократно мы с ним доходили до полного истощения сил в наших «походах» по бесконечным торфяным болотам «Электропередачи». Сколько здесь было ошибок, затрат лишней энергии, но как ничтожны все эти ошибки по сравнению с положительными завоеваниями, прямым результатом его романтически отважного торфяного новаторства!»
Для Глеба Максимилиановича Р. Э. Классон оставался романтическим рыцарем великой техники двадцатого века. Блестящая, тонкая, разносторонне красивая натура. Вот уж поистине был человек, своим личным примером свидетельствовавший, как важно, как полезно для всей общественности, чтобы побольше было людей с таким неугомонным сердцем…
Я бережно положил старый том «Гидроторфа» в книжный шкаф ленинской библиотеки в Горках.
Инженер Ефимов сказал мне:
— Теперь, когда я думаю об этом периоде нашей коллективной работы под могучим крылом Ленина, мне кажется, что я начинаю лучше и острее воспринимать облик людей, с которыми я имел честь общаться, самого Роберта Эдуардовича Классона и, если хотите, то и само время… Да, время! И да позволено будет мне сказать, что то время и впрямь было началом самой счастливой эпохи для громаднейшего числа людей…
И вот снова весною пятьдесят девятого я поехал в Горки. Апрель ведет весну — почернела земля, ветер ворошит старые, прогнившие листья, солнце насквозь прогревает березовую рощу. И над всем этим бродит бодрый, настоянный на острых запахах пробужденной земли и вешней воды, нежный весенний воздух.
Высокий берег Пахры; бегут весенние воды реки, унося последние куски тающего льда. Отсюда, со взгорья, под этими березами и липами, которые растут у самой воды, Владимир Ильич, говорят, любил смотреть на Пахру, на луга за нею…
Где-то здесь, у самого берега, была простая скамья. Но скамьи я не нашел, — может, ее давно уже нет или же надо было искать выше по берегу Пахры. Я выбрал тяжелый серый камень, подкатил его к сосне, которая росла у обрыва, сел на камень и прислонился спиной к стволу дерева.
Заглядевшись на Пахру, несущую взломанные льдины, я стал вспоминать одну за другой некоторые записки Ленина, написанные по самым различным поводам, но всегда обращенные к человеку, к жизни, к будущему. Живет в Москве в трудное, голодное время французский коммунист Анри Гильбо, пишет книгу, а комната, говорят, у него холодная, нетопленая, и Ленин, который все это помнит, беспокоится и просит товарищей помочь французу: «Проверить дрова и пр. Не замерз? Не умер с голоду?»
Потом я вспомнил другую записку Владимира Ильича — наркому А. В. Луначарскому: Ленин просит достать ему «Илиаду». Кажется, это было глубокой осенью двадцать первого года. Кто знает, может, именно здесь, в Горках, Ленин читал и перечитывал Гомера…
А весенние воды ломали потемневшие льдины, гнали их вниз по течению. И тут вдруг вспомнилось, как много лет назад, в марте девятнадцатого, Ленин, выступая в Петрограде, может быть, в предчувствии весны, беседуя об успехах и трудностях советской власти, сравнил силу масс, размывающую старые устои жизни, с силой вешней воды.
Мы знаем, говорил Владимир Ильич, что ручьи, которые взломают и захватят льдины Антанты — льдины капитализма и империализма, — с каждым днем крепнут…
Льдины, шурша, проносились по реке. Все реки России, наверное, уже тронулись в свой весенний путь. И Волга, и Днепр, а там, глядишь, и Енисей. Делегат X съезда РКП (б) В. И. Ленин заполнял анкету: «Какие местности России знаете хорошо и сколько лет там прожили?» — «Лучше других Поволжье, где родился и жил до 17 лет». Поволжье он хорошо знал с самого детства. И леса, и степи, и самую Волгу.
Ветер усилился, и мне стало казаться, что льдины поплыли чуть быстрее и небо за лугами заалело.
