«1) можете ли помочь Юже?
2) если не знаете, когда можете завтра утром ответить?
3) у меня был от них прекрасный рабочий, обещает работников. Каких и сколько требовать?»
«…село Южа Вязниковского уезда Владимирской губернии.
И по одной этой сугубо деловой ленинской записке, по двум словам ее — «прекрасный рабочий» — мы можем представить себе, какой должна была быть беседа этих двух людей в февральский день девятнадцатого года — руководителя Советского государства и рабочего из Южи…
Прочитал я записку Ильича, прочитал раз, другой ив один из летних дней снялся с места и поехал в Южу…
Раскинулась Южа за Палехом, недалеко от Клязьмы, окружают этот маленький городок текстильщиков густые зеленые леса и синие озера…
День за днем я ходил с ленинской страничкой из сборника, ходил от одного человека к другому, и каждый, волнуясь, перечитывал про себя или вслух записку Владимира Ильича, задумывался, а затем не спеша, как бы забыв обо мне, уходил мыслями в свою молодость. И так получалось, что каждый, будь то старый ткач или прядильщик, обрисовывал, пусть даже немногими черточками, то далекое время гражданской войны, когда Южа, как и тысячи других заводов и фабрик, жила трудно, почти на голодном пайке, но несмотря на неимоверные трудности, не падала духом… В губернии этот маленький поселок, в котором всегда стоял гул от фабричных машин и веретен, прозвали неунывающей Южей.
Я собирался уже покинуть Южу, когда на улице меня остановил старый, с морщинистым, коричневым лицом человек. Худой, костистый, он взглянул на меня внимательно-сосредоточенным взглядом и представился: «Федор Федорович Гуров». Фабричный художник из Иванова, а по-старому художник-дессинатор, работающий рисунки для тканей на жаккардовских машинах. Он, оказывается, уже знал цель моего приезда, с кем я беседовал. Покосившись на книгу, которую я держал в руках, — это был Ленинский сборник, — он сказал, что с Борзовым Владимиром уходил вместе на фронт. И что командовал отрядом южских рабочих незабвенный товарищ Иван Афанасьевич Кирьянов.
Старый художник-ткач предложил мне пойти пешком из Южи на Палех, а оттуда, по его словам, легче легкого добраться до Иванова.
— Вот так и сделаем, — сказал Гуров. — Выйдем из Южи на лесную дорогу и тихонечко, не спеша пойдем своим ходом…
Дорога, которая ведет из этой «глубинки» в большой мир, проходит густыми лесами, полями, места здесь очень живописные. Овражки, перелески, поля, быстрые ручьи создают очарование, которое надолго западает в душу человека. Иногда на полевую дорогу веселой гурьбой выбегают березки. И реки, протекающие в этом краю, имеют свой причудливый рисунок.
Теза, скажем, бежит вся в витках. Берет река эта свое начало из болота близ Волги, впадают в Тезу речки Нозога, Вондога, Лемешок, Внучка, Лелюх, а сама Теза со своими притоками впадает в Клязьму.
На полдороге к Палеху мы с Гуровым подсели на попутную грузовую машину и в светлых сумерках приехали в Палех; здесь, в местном музее, у Гурова нашелся хороший знакомый, и несмотря на поздний час, мы, пользуясь гостеприимством замечательного художника Николая Михайловича Зиновьева, осматривали богатство этого могучего гнездовья талантов.
Художник по ткачеству особо обратил мое внимание на «Пряху»: шкатулочку эту когда-то выполнил Вакуров, мастер редкого дарования. Какой полет воображения и какая тонкая, ажурная работа! Шкатулочка… Пойди разгуляйся на этой микроскопической поверхности!
И вот там, в Палехе, художник-ткач рассказал мне некоторые подробности, относящиеся к встрече Владимира Ильича с одним рабочим из Южи. Для начала Гуров показал мне плотную квадратную книжечку в холщовом переплете, страницы которой состояли из образцов фабричной продукции тех далеких, начальных лет революции. Южа тогда вырабатывала в очень небольшом количестве миткаль, демикотон, молескин и главным образом выпускала суровые — бельевые ткани. Под каждым образцом шло название ткани, отмечалось количество аршин в пуде, плотность по основе и утку.
Рассказ свой художник вел, часто останавливаясь и задумываясь.
— Это своего рода невыдуманная история, — заметил Гуров, — в основе ее живая явь. Память наша переплетает незабываемые нити впечатлений о прошлом, переплетает, можно сказать, по утку и основе, а работа воображения дает всему рисунку соответствующий колорит…
Делами Южи Владимир Ильич занимался дважды. Первый раз — в декабре восемнадцатого.
Сохранились записки Ильича.
На одном из заседаний Совнаркома Ленин запиской запрашивает Н. П. Брюханова, приступили ли к погрузке хлеба для Южи. Брюханов ответил: он не уверен.
