— Сроки жесткие.
— Знаю. Попробую. Сделаем.
Академик внимательно посмотрел на низкорослого, слегка сутулящегося юношу, который лишь недавно закончил крупную научную работу, а теперь сам, по своей инициативе, стремится к новой, бо́льшей, — и дал свое согласие.
Вместе с механиком института Илья работал в мастерской, конструируя камеру нужных габаритов и веса, добиваясь требуемого качества. И они создали аппаратуру, которая должна помочь глубже раскрыть происхождение и поведение космических лучей, стремительно несущихся в стратосфере.
В тренировочном полете сферического аэростата, впервые после тяжелой, но увлекательной работы над камерой Вильсона, Илья размечтался. Белой северной ночью стратонавты вылетели в свободный полет; пройдя туманное Ладожское озеро, они через четырнадцать часов опустились в Оятском районе.
Я встретился с Ильей осенью, — он все еще жил этим первым полетом. А скоро, скоро он совершит новый, уже не тренировочный, а настоящий полет в стратосферу с тщательно разработанной программой исследований!
Серьезный, упрямый и очень сдержанный по натуре, Илья в эту встречу вдруг чуточку «приоткрыл» себя.
Илья любил Ленинград — город, который в семнадцатом стал колыбелью революции.
Он повел меня в музей; здесь мы увидели малиновое знамя молодых рабочих «Нового Лесснера» с наивной и стремительной надписью, бурной, как тот семнадцатый год, в котором знамя это прошло по прямым улицам восставшего Питера:
Мы с волнением молча читали постановление Петроградского комитета: «Мобилизовать 20 проц. членов питерской организации РКСМ для Восточного фронта и Дона». И рядом — выцветшая фотография боевого отряда: юноши в папахах, в рваных пальтишках и шинелях, перехваченных крест-накрест пулеметными лентами.
«Он пал, сраженный пулей противника», — так гласит официальное донесение о юноше в колонке и черной кожаной фуражке, открывающей высокий лоб и живые, горячие глаза.
Пуля контрреволюции настигла его под Кронштадтом, на ледяном поле Финского залива.
В перерыве между боями юноша в колонке писал стихи. Суровые стихи-лозунги.
Запомнились захватывающие строки воззвания первого года Октябрьской революции:
«За настоящее мы боремся, — будущее принадлежит нам».
…Допоздна бродили мы по улицам великого города. Были на Марсовом поле. В багровом свете заката, в сумерках, вслух читали высеченные в граните, овеянные романтикой революции мужественные стихи на безыменных могилах рабочих, красногвардейцев, сраженных в боях революции:
Потом мы с Ильей стояли долго на набережной Невы. Илья тихо рассказывал:
— Когда мы уложили оболочку аэростата в корзину, то оказалось, что у вепсов, в этой глухой и заброшенной деревне, нет ни одной телеги. Мы объяснили крестьянам цели и задачи нашего будущего полета на стратостате. Еще сильней, еще ярче раскроется перед нами мир! Вепсы приволокли сани, и на санях мы повезли корзину с оболочкой. Вепсы напутствовали нас: «Летите в добрый час!»
Взглянув на звезды, Илья сказал:
— Полетим — увидим…
Молодой, только вступающий на трудную дорогу исследований, он хорошо чувствовал красоту науки, просто и с большим уважением говорил о ней, о космических лучах, рождающихся в глубинах Вселенной.
Полеты в стратосфере увеличивают возможности науки. Стратосфера позволяет исследователям в особо благоприятных условиях изучать такие явления, как космические лучи.
Илья видел подъем стратостата «СССР». Молодой ученый затерялся в толпе провожающих, с радостью и с завистью наблюдал последние приготовления к старту. Конечно, смешно, нелепо обращаться сейчас к командиру стратостата с просьбой взять его в полет, но такая мысль мелькнула у него…
«Уж очень атмосфера была в этот час хорошая и утро бодрое, ясное… — писал он мне позже. — Я бродил по Москве допоздна, день был теплый — бабье лето, — и в небе можно было видеть серебряный, как будто неподвижный маленький сверкающий шар. Одно желание росло и ширилось во мне: скорей бы наступил наш день полета!»
Тридцатого января они полетели. Федосеенко, Васенко и Усыскин.
