— Знаешь, Тимм, — после паузы проговорил наконец его друг, — если ее вправду зовут Лило, ты должен был отдать ей свой красный шарф. Я считаю, что если ее зовут Лило, то пусть у нее будет этот красный шарф. Даже если с ночевкой ничего не вышло. Нет, Тимм, пусть уж у нее будет этот шарф, если ее правда зовут Лило.
Поверх мутной воды они стали всматриваться в сгущающиеся сумерки, бесстрашно, но нельзя сказать, чтобы мужественно, примирившись с парапетами набережных, с подворотнями, с бездомностями, с тонкими подошвами и пустыми карманами. Привыкшие к безразличию, к безвыходности.
Неожиданно взметнулась на горизонте откуда-то принесенная ветром стая ворон, крик и темное оперенье, полное чаяний ночи; словно огромная клякса, растеклись они по чистой шелковистой бумаге вечернего неба, долетавшиеся до усталости, докаркавшиеся до хрипоты, и вдруг где-то вдалеке исчезли, проглоченные сумерками.
Они смотрели вслед воронам. Тимм и его друг, сами вороньелицые, допечалившиеся до сине-черного. От воды несло густой вонью. Город — беспорядочно нагроможденные кубики, с глазами-окнами, — замигал тысячами фонарей. Вслед воронам смотрели они, давно уже проглоченным темнотою воронам, подняв старые свои лица, и Тимм, любивший Лило, Тимм, которому едва минуло двадцать, сказал:
— Да, вороны, им хорошо.
Другой отвел глаза от неба и посмотрел в широкое лицо Тимма: посиневшее от холода, оно плавало в полутьме. И тонкие губы Тимма были как горькие штрихи на широком лице, одинокие штрихи, двадцатилетние, голодные и тонкие от множества преждевременных горестей.
— Воронам, — тихо проговорило широкое лицо Тимма, лицо, высеченное из двадцати темно-светлых лет, — воронам, — проговорило лицо Тимма, — им хорошо. Вечером они летят домой. Просто-напросто домой.
Так они сидели оба, потерянные в мире, маленькие и забитые, перед лицом новой ночи, но бесстрашно сроднившиеся с ее бездонной чернотой.
Город сквозь мягкие теплые гардины миллионами сонных глаз уставился на бесшумные улицы с покинутой мостовой. А они сидели там, вплотную прислонившись к бездонности, словно трухлявые столбы. Тимм, двадцатилетний, сказал:
— Воронам хорошо. Вороны вечером летят домой.
А другой бессмысленно бормотал себе под нос:
— Вороны, Тимм, старина, вороны.
Они сидели там, ошалевшие от манящей, от вшивой жизни.
Сидели на набережных и парапетах. На молах и обшарпанных подвальных лестницах. На пристанях и понтонах. Прикорнув между сухой осенней листвой и бумажными обрывками жизни на пыльно-серых улицах. Вороны? Нет, люди! Ты слышишь? Люди! И одного из них звали Тимм, и за красный шарф ему дано было право любить Лило. И теперь, теперь он не в силах забыть ее. А вороны, вороны, каркая, летят домой. И карканье их безутешно повисает в вечернем воздухе.
Но вот — вся пасть в пене — мимо пыхтит баркас, и красный свет, который он излучает, кривится, трепещет во мгле гавани. И мгла на мгновенье становится красной. Красная, как мой шарф, подумал Тимм. В бесконечной дали смолкает стук баркаса. И Тимм тихо говорит:
— Лило. — И снова: — Лило, Лило, Лило, Лило…
Трамвай шел сквозь туманный промозглый день. День был серый, а трамвай желтый, и он терялся в серости. Потому что стоял ноябрь и улицы были пустынны, бесшумны, хмуры. Только желтизна трамвая одиноко проплывала в тумане.
Но в трамвае сидели люди, теплые, дышащие, взволнованные. Человек пять или шесть, потерянных в ноябрьском дне, одиноких. Но скрывшихся от тумана. Сидели под тусклыми лампочками, сидели разобщенно, скрывшись от тумана. Пусто было в трамвае. Только пятеро в нем сидели поврозь и дышали. Шестой в ноябрьском, склонявшемся к вечеру дне был кондуктор, кондуктор с медными пуговицами на кителе рисовал кривые рожицы на влажном от дыхания оконном стекле. Трамвай, весь желтый, дребезжал, бежал сквозь ноябрь.
В нем сидели пять беглецов, а кондуктор стоял, и пожилой господин, под глазами у него были мешки, снова начал — вполголоса снова начал о том же:
— Они в воздухе. В ночи. О, да, они в ночи. Оттого мы и не спим. Только оттого. Верьте мне, это голоса, одни голоса, голоса, и только.