Избранные произведения. III том полностью

— А ты небось считаешь себя хорошей крысой? Но хорошая крыса — та, что крадет больше прочих! Ты думаешь, хорошая крыса — это крыса в жилетике, это маленький человечек, покрытый шерстью? О да, я знаю про эту вашу дурацкую, дурацкую книжонку! Предатель! Предатель крыс! Не хочешь ли испытать мою… БОЛЬ?

Морис испытал — и сполна. Боль обрушилась на него порывом раскаленного докрасна воздуха. В голове заклубился пар. Кот узнал это чувство. Именно так он ощущал себя до того, как изменился. Именно так он ощущал себя прежде, чем стал Морисом. Он был просто котом. Умным котом, но — всего лишь котом.

— Ты бросаешь мне вызов? — завопил Паук, и Фасоль сложился вдвое. — Когда я воплощаю в себе все, что составляет самую суть КРЫСЫ? Я — грязь и тьма! Я — шорохи под половицами, шуршание в стенах! Я — тот, кто подкапывает, и расхищает, и портит! Я — все то, что ты отрицаешь! Твое истинное я! Ты будешь ПОВИНОВАТЬСЯ МНЕ?

— Никогда, — отозвался Фасоль Опасно-для-Жизни. — Ты — только тень.

— Почувствуй мою БОЛЬ!

Морис знал: он — больше, чем кот. Он знал, что мир огромен и сложен и не сводится к вопросу о том, чем доведется в следующий раз пообедать: жуком или куриной ножкой. Мир велик и непрост, и в нем много всего изумительного, и…

Раскаленное докрасна пламя жуткого голоса выжигало ему мозг. Воспоминания отматывались и, кружась, уносились в темноту. Все прочие тихие голосочки — не жуткий голос, но внутренние голосочки Мориса, — те, что докучали ему, спорили промеж себя и объясняли коту, что он делает не так и как на самом деле надо, слабели…

А Фасоль Опасно-для-Жизни по-прежнему стоял там, маленький, дрожащий, и глядел во мрак.

— Да, — сказал Фасоль, — я чувствую боль.

— Ты только крыса и ничего больше. Маленький жалкий крысеныш. А я — сама ДУША крысиного народа. Признай это, маленький слепой крысенок, маленькая слепая ручная зверюшка.

Фасоль Опасно-для-Жизни пошатнулся, и Морис услышал:

— Нет. И я не настолько слеп, чтобы не видеть тьму.

Морис принюхался: да, Фасоль обмочился от страха. И все равно не стронулся с места.

— Ну да, — прошептал голос Паука. — И ещё ты можешь подчинять себе тьму, так? Ты сам так говорил одной мелкой крыске: «Ты научишься справляться с тьмой».

— Я — крыса, — прошептал Фасоль Опасно-для-Жизни. — Но я не нечисть.

— НЕЧИСТЬ?

— Когда-то мы просто бегали и пищали в лесу, среди прочих таких же тварей, — отозвался Фасоль Опасно-для-Жизни. — А потом люди понастроили амбаров и кладовых, битком набитых едой. Мы, конечно, брали что могли. И нас прозвали нечистью: на нас ставили капканы, нас травили ядом, и каким-то образом из этого бедствия родился ты. Но ты — это не ответ. Ты — просто ещё одно злое порождение людей. Ты ничего не предлагаешь крысам, кроме новой боли. Ты обладаешь силой подчинять себе чужие умы, когда они устали, или глупы, или расстроены. Ты сейчас в моей голове.

— Да. О да!

— И всё-таки я стою здесь, перед тобою, — промолвил Фасоль Опасно-для-Жизни. — Теперь, когда я тебя унюхал, я могу противиться тебе. И хотя тело моё дрожит, я могу оградить от тебя часть сознания. Видишь ли, я чувствую, как ты мечешься в моей голове, но теперь все двери для тебя закрыты. Я умею справляться с тьмой внутри себя, а именно там вся тьма и заключена. Ты показал мне, что я больше, чем просто крыса. А если я не буду больше, чем крысой, значит — я вообще ничто.

Множество голов Паука вертелись туда и сюда. От Морисова разума осталось не так уж много, чтобы думать, но коту казалось, что крысиный король пытается принять решение.

Ответ прозвучал ревом:

— ТАК СТАНЬ НИЧЕМ!

Кийт заморгал. Он уже взялся за задвижку одной из клеток.

Крысы не спускали с него глаз. Все застыли в одной и той же позе, все следили за его пальцами. Сотни и сотни крыс. И вид у них был… очень голодный.

— Ты что-то услышал? — спросила Злокозния.

Очень осторожно Кийт опустил руку и отступил на пару шагов назад.

— А зачем мы их выпускаем? — спросил он. — Я был словно… во сне.

— Я не знаю. Это же ты у нас крысиный приемыш.

— Но мы же договорились их выпустить.

— Я… это было… мне показалось, что…