В то же время вопрос об обратной силе закона, вопреки мнению сторонников включения осознания противоправности в понятие вины, не имеет к последней ровно никакого отношения. Закону не придается в виде общего правила обратная сила не потому, что иное противоречило бы началу вины, а вследствие принципиальной недопустимости регулирования на основе новых правовых норм общественных отношений, возникших до их издания, так как это противоречило бы принципу социалистической законности. Утверждать иное значит считать, что в тех случаях, когда закон приобретает обратную силу, ответственность наступает независимо от вины. Но это совершенно неправильно.
В июле 1949 г. ЛОСПО предъявил иск к Ленсбытконторе Главкондитера о взыскании штрафов за непоставку продукции мелкими партиями в январе – марте 1949 г. Истец настаивал на взыскании двойной суммы штрафа, как это и было предусмотрено Основными условиями поставки кондитерских изделий. Ответчик соглашался уплатить лишь одинарную сумму штрафа, ссылаясь на то, что нарушения относятся к январю – марту. Основные условия утверждены в апреле, а договор заключен в июне 1949 г. Допустил ли поставщик виновное поведение? Конечно, ибо факт непоставки имел место. Будет ли при этом с него взыскана одинарная или двойная сумма штрафа – это уже зависит от указаний Основных условий, а не от того, какой размер штрафа имел в виду правонарушитель.
Практически сознание правонарушителем противообщественного характера своего поведения чаще всего не только совпадает с осознанием факта его запрещенности законом, но иногда является следствием осведомленности о правовой стороне дела. Это особенно относится к гражданским правонарушениям в области как договорных обязательств, когда лицу заведомо известно, что оно нарушает обязанность, установленную договором, так и отношений внедоговорного характера, когда лицо причиняет кому-либо вред и потому понимает, конечно, что ущемляет определенные защищаемые законом интересы. Но если бы в исключительных случаях, осознавая антиобщественный характер своих действий, лицо действительно не знало об их запрещенности законом, суд даже при доказанности этого обстоятельства не мог бы освободить правонарушителя от ответственности.
Подростки Ф. и К., находясь на квартире, где со своими родителями проживал Ф., затеяли спор о силе воли и способах ее воспитания. К., «испытывая» волю Ф., предложил ему совершить убийство, а именно – убить его, К. Когда все принятые Ф. меры уклониться от этого предложения не только не увенчались успехом, но и вызвали угрозы со стороны К., Ф. совершил убийство при помощи морского кортика, взятого им из рук потерпевшего. Что убийца осознавал антиобщественный характер своих действий, ясно само собою и, кроме того, прямо подтверждается его попытками уклониться от совершения убийства. Но вместе с тем в судебном процессе Ф. доказывал, что он не знал о запрещенности совершенных им действий, ибо полагал, что убийство, совершенное по требованию потерпевшего, ненаказуемо. Было бы неправильно считать это утверждение неосновательным и, если бы оно имело значение для решения дела по существу, не заслуживающим проверки. Известно, что в свое время сам уголовный закон (прим. 1 к ст. 142 УК РСФСР 1922 г.) объявлял ненаказуемым убийство, совершенное по просьбе потерпевшего. Почему же подросток, ученик 7-го класса, не осведомленный о действующем законодательстве, не мог искренне на этот счет заблуждаться? Но суд не только не принял во внимание это обстоятельство, а вообще не подверг его проверке, так как правонарушитель осознавал антиобщественный характер своего поведения и потому должен нести ответственность, независимо от его юридической осведомленности.
