Что же касается презумпции виновности правонарушителя, то перечисленные исключительные случаи не только не опорочивают, а, наоборот, усиливают нашу позицию, ибо эта презумпция действует лишь в отношении тех правонарушений, для ответственности за совершение которых достаточно вины любой степени. Напротив, как только гражданский закон по тем или иным причинам выделяет вину более высокой степени, чем простая неосторожность, такая вина уже не презюмируется, а, наоборот, должна быть доказана (разумеется, при активном участии суда) тем, кто на нее ссылается. Это бесспорно относится к вине потерпевшего (все равно, смягчающей или исключающей ответственность причинителя), который всегда предполагается невиновным, пока не будет доказано противное. Это относится, далее, к угрозе, обману и насилию (т. е. к умышленным деяниям), которые не предполагаются, а должны быть положительно доказаны. Это относится также к грубой неосторожности, предусмотренной ч. III ст. 151 ГК, так как ч. II той же статьи презюмирует не грубую, а лишь простую неосторожность стороны, ответственной за обстоятельство, которое вызвало заблуждение второго контрагента. Это относится, наконец, и к правилам о признании недобросовестным покупателя имущества от несобственника, который потому и предполагается добросовестным, что, как правильно отмечалось в литературе,[395] недобросовестность, по смыслу прим. 1 к ст. 60 ГК, может явиться результатом лишь умысла или грубой, но не простой неосторожности приобретателя.
Следует поэтому прийти к выводу, что трехчленное деление вины по советскому гражданскому праву, будучи оправданным практически, находится в полном соответствии и логической связи со всеми другими относящимися к проблеме виновности правилами и положениями, сформулированными и закрепленными в действующем в СССР гражданско-правовом законодательстве.
Имущественные последствия гражданских правонарушений наступают не в сфере лица, их совершившего, а в сфере другого лица – потерпевшего. Поэтому потерпевший очень часто оказывается в той или иной мере прикосновенным к правонарушению, хотя бы в качестве собственника имущества, которому причиняется вред. При известных условиях, когда эта прикосновенность приобретает определенные черты и свойства, становясь противоправной и виновной по своему характеру, она может послужить основанием снижения ответственности правонарушителя. Такие именно случаи и охватываются понятием смешанной вины.
В судебной практике и в литературе высказывалось мнение, будто смешанная вина применима лишь в области деликтной ответственности и не имеет никакого отношения к ответственности договорной. Так, например, судебные органы, рассматривавшие дело по иску Упродснаба Воронежского фронта к Управлению Московско-Донбасской ж.-д., неосновательно применили в своих решениях принцип смешанной вины, ибо, как видно из обстоятельств дела, истец вообще никакой вины не допустил. Однако Верховный Суд усмотрел ошибку нижестоящих судебных инстанций не только в этом, но также и в том, что «применение смешанной ответственности в данном случае является неправильным, так как спор вытекает из договора железнодорожной перевозки».[396]
Той же позиции придерживается и Б. С. Антимонов,[397] не приводя, впрочем, в ее обоснование никаких других доводов, кроме ссылки на то, что договорные отношения существенно отличаются от отношений по возмещению внедоговорного вреда и что поэтому, хотя должник и может быть одним из виновников неисполнения договора кредитором,[398] не следует смешивать такую вину с виною потерпевшего в деликтных обязательствах.
При всем, однако, различии, которое существует в практическом решении случая смешанной вины в договорных и в деликтных обязательствах, нельзя не учитывать свойственных им общих моментов, так как это неизбежно ведет к ничем не обоснованному обособлению понятий, в действительности являющихся едиными для советского гражданского права.
В самом деле, чем характеризуется случай смешанной вины?
