В-третьих, вследствие того, что при смешанной вине наступивший результат не может быть разделен на части, каждая из которых причинно связана только с поведением причинителя или потерпевшего, их размер приходится устанавливать приблизительным образом, не на основе критерия причинной связи, а путем учета степени виновности как причинителя, так и потерпевшего. Именно потому, что степень виновности выступает здесь в качестве косвенного средства определения объема причинения, нельзя признать удачной попытку Б. С. Антимонова заранее установить, что, например, по ст. 403 ГК освобождение причинителя от ответственности может иметь место лишь при неосторожной вине на стороне причинителя и грубой неосторожности на стороне потерпевшего, с тем, что во всех остальных случаях подлежат применению правила о смешанной вине.[401] Едва ли, руководствуясь этой схемой, суд пошел бы, скажем, на то, чтобы часть последствий возложить на допустившего грубую неосторожность потерпевшего, если сам причинитель действовал умышленно. Этот вопрос нельзя решать абстрактно, не имея перед собой данного конкретного дела со всеми его оттенками, особенностями, индивидуальными свойствами. В общетеоретическом плане вполне достаточным является указание на обязанность суда и арбитража определять объем возмещения в случаях смешанной вины сообразно со степенью виновности причинителя и потерпевшего. Тот же критерий был положен арбитражем и в основу определения объема возмещения по приведенному делу о поставке дорогостоящей стали.
Таким образом, отмеченные признаки, которыми характеризуется смешанная вина, в равной мере применимы к области как договорной, так и внедоговорной ответственности. Поэтому проблема смешанной вины и нуждается в общетеоретическом исследовании прежде, чем будет определена конкретная практическая сфера применения этой категории к договорным и недоговорным отношениям.
В буржуазной литературе широкое распространение получила в свое время концепция, согласно которой вина потерпевшего не является виной в обычном смысле этого слова, поскольку она не связана с нарушением чьих-либо прав, а вызывает наступление вредных последствий в имущественной сфере самого потерпевшего. Вина потерпевшего, в свете этой концепции, представляет собой лишь своеобразный юридический факт, в соответствии с которым устанавливается часть последствий, вызванная виною самого потерпевшего и потому относимая на его счет.
Классовые цели, которые преследовались авторами этой концепции, с достаточной глубиной вскрывает Б. С. Антимонов, указывающий, что «если всякое (даже невиновное) поведение потерпевшего можно поставить ему в вину по “каузальным” соображениям, то, следовательно, всякий иск… мог быть отклонен в случае надобности даже при самом безупречном поведении потерпевшего».[402] Концепция, преследующая подобные цели и строящаяся на том, что наступление вредных последствий в имущественной сфере виновника лишено общественного значения и противоправного характера, могла появиться только в обществе, где «ни одно из так называемых прав человека не выходит за пределы эгоистического человека, человека как члена гражданского общества, т. е. как индивида, ушедшего в себя, в свои интересы и в свою частную волю и обособившегося от общежития».[403]
В наших условиях подобная концепция находилась бы в прямом противоречии с советской социалистической действительностью, так как социалистический закон, закрепляющий «равные права и равные обязанности всех»,[404] советское общество, в основе которого лежат «принципы коллективизма и товарищеского сотрудничества»,[405] не могут считать поведение граждан только их личным делом даже тогда, когда они сами терпят отрицательные последствия этого поведения.
