Оценивая с этой точки зрения хозяйственное законодательство, нельзя не признать, что оно образуется путем соединения юридических норм по признаку обслуживания ими хозяйственной деятельности; соединяет нормы разных отраслей права, в первую очередь гражданского и административного; опирается на общие правила каждой из таких отраслей, кроме им самим предусмотренных исключений. Поэтому его следует рассматривать как законодательное, а не системно-правовое образование и соответственно строить не только систематизацию, но и вообще всю работу, связанную с его дальнейшим совершенствованием.
Среди множества категорий общей теории права центральное место занимают понятие и типы права. Первое продолжает привлекать к себе внимание правоведов. Второе рассматривается как само собой разумеющееся. Между тем понятие типа права страдает еще большей неопределенностью, чем принятое общее определение права, и нуждается в таком же, если не в большем, внимании. Более чем 50-летний опыт работы в области юриспруденции позволяет и мне высказать на этот счет собственное мнение.
В XIX столетии было отмечено, что юристы все еще ищут ответ на вопрос: что такое право. За почти два столетия, истекшие с того времени, юриспруденция продвинулась значительно вперед в разрешении этого вопроса. Но полностью удовлетворительное решение не найдено до сих пор.
Стучка называл правом реальные отношения, сложившиеся в обществе. Но эти отношения – не право, а объект, на которое право направлено, предмет правового регулирования. Признание их правом вело бы к его отрицанию, а на практике к легализированному произволу.
В противовес Стучке, Пашуканис рассматривал в качестве права не реальные общественные, а правовые отношения, т. е. те, участники которых выступают как носители прав и обязанностей. Но откуда у субъектов реальных общественных отношений появились права и обязанности? Это могло произойти только потому, что такие отношения подвергались правовому регулированию, иначе говоря, становились его результатом. Стало быть, и в этом случае не само право объявлялось правом, а последствия его применения, урегулированные им реальные общественные отношения. Агдежесам регулятор, где само право? На этот вопрос концепция Пашуканиса ответа не давала.
Казалось бы, самоочевидное качество права заключается в том, что оно представляет собой общие правила поведения – нормы, регулирующие деятельность людей. Но ни Стучка, ни Пашуканис – достаточно глубокие и своеобразные ученые – либо не говорили о нормах, либо отвергали их. Почему?
Одной из причин этого, на первый взгляд, странного факта явилось время прихода Пашуканиса и Стучки в юридическую науку. Их труды появились после 1917 г., когда марксизм-ленинизм стал всепоглощающей идеологией, требовавшей классового преломления любых социальных явлений, предшествовавших коммунизму. А буржуазная школа нормативного права, уже провозгласившая его нормативную природу, ни словом не обмолвилась о его классовом характере. Обоснованно подвергая нормативную теорию критике как догматическую доктрину, не идущую дальше смыслового толкования правовых текстов, юристы послереволюционных лет опасались самого слова «норма», чтобы самим не стать объектом своей критики нормативизма. А те юристы, которые по старинке писали о нормах, подвергались критическому разгрому как проповедники буржуазных юридических воззрений.
Впервые нормы как непременный компонент права появились в официальном определении права, провозглашенном Вышинским в 1937–1938 гг. Едва ли, однако, это произошло в результате его личной смелости. Как юрист высокого класса Вышинский понимал, конечно, всю нелепость отказа от правовых норм в определении права. Но к иному, нормативному определению он сам обратился уже как подручный Сталина в подготовке и проведении сфальсифицированных процессов второй половины 30-х годов. В это время ему уже не была нужна личная смелость для борьбы с господствующей в юридической доктрине несуразицей. Его гораздо эффективнее спасал всеобщий страх перед его личностью. Именно это позволило ему, провозгласив нормы в определении права, объявить вредителем на правовом фронте Крыленко, который всегда говорил о праве как состоящем из юридических норм.
Но породила ли определение Вышинского личная смелость или всеобщая устрашенность, важно другое: до смерти Сталина почти не встречались попытки пересмотреть определение Вышинского. Иногда менялись слова без изменения сути или вносились добавления, ухудшавшие эту суть, вроде предложения включить в определение права (регулятора) указание на права граждан (последствия действия этого регулятора). Между тем представляется, что определение Вышинского, несмотря на нормативное превосходство, должно быть пересмотрено во всех его компонентах.
