Положительная реакция на поставленные вопросы вполне вероятна, но она в решающей степени зависит от того, насколько доказательна объективность системы права. В. К. Райхер, например, объявляет подобную идею чистейшим постулатом или даже нагромождением постулатов, быть может потому и не принимая всерьез приводимых в ее подтверждение доводов, что выверяет их правильность так, как если бы объективная концепция на самом деле была целиком субъективной. Процитировав существенное для объективной концепции положение, что юридическая норма тяготеет только к одному, строго определенному месту в системе права, он спрашивает, как «согласуется такое тяготение с наличием в юридической норме… нескольких различных признаков», какой механизм определяет «силу тяготения, исходящую из различных признаков устанавливаемой юридической нормы», где располагается норма при наличии «двух или более признаков, с одинаковой силой обусловливающих ее тяготение к разным местам системы права» (разрядка моя. –
Поскольку речь идет о системе права, а не о чем-либо ином, в проводимом сопоставлении следует придерживаться рамок объективной теории, полностью отвлекаясь от взгляда на эту систему как на теоретическую конструкцию, ибо конструкция может быть чем угодно, в том числе учением (причем даже правильным учением) о правовой системе, но только не ее собственным качеством, свойством или элементом. Нет также надобности обращаться к системе права в полном ее составе, а соответственно обсуждаемой здесь конкретной проблеме допустимо сосредоточение внимания всецело на гражданском и административном праве в пределах их соприкосновения с хозяйственным законодательством. Но чтобы теоретический анализ соединялся с эмпирическими данными, он должен хотя бы иллюстративно подкрепляться такими фактами реального сочетания системных и систематизаторских образований, которые находятся на пересечении хозяйственного законодательства с гражданским и административным правом. Подобные факты имеются в бесчисленном множестве, и возможный выбор достаточно широк, а в плане обсуждаемой задачи более или менее безразличен. Воспользуемся поэтому любым из таких фактов, взятым чуть ли не наугад. Пусть им будет, например, Устав железных дорог СССР (УЖД), в котором ст. 18–36 посвящены планированию грузовых перевозок (нормы о планировании), а ст. 37–77 – основанным на плане, и договоре взаимным обязательствам сторон (нормы об обязательствах).
И те и другие нормы обязаны своим возникновением и подчинены своим содержанием воле законодателя, детерминированной, естественно, объективно существующими материальными условиями жизни общества. Стоит, однако, приступить к работе над их группировкой, как отмеченная волевая зависимость сразу же обнаружит самоочевидную неоднозначность.
Так, законодатель может, не затрагивая содержания названных норм, включить их в единый УЖД или даже в следующий по масштабности обобщенный акт транспортного, а затем и вообще хозяйственного законодательства, либо, наоборот, приурочить к планированию и обязательствам в области грузовых перевозок специальный нормативный акт, либо даже издать самостоятельные акты по каждому из этих вопросов. Но при столь широко распространяющейся свободе в нормативном расположении установленных юридических правил тот же законодатель, оставив неприкосновенным их содержание, не может внести и самых минимальных изменений в их отраслевую принадлежность: где бы ни разместились нормы о планировании и обязательственном опосредствовании грузовых перевозок, первые сохраняют административно-правовую, а вторые – гражданско-правовую природу.
