Эти и другие методологические установки, опиравшиеся на научную, экономическую и философскую теорию, вошли в незыблемый арсенал методов и средств юридических исследований в нашей стране, знаменовали переворот в укоренившихся взглядах на право и связанные с ним категории. Но наряду с творческим применением методологии марксизма в области правовых исследований, Пашуканис пошел по пути механического переноса тех конкретных выводов, которые были сделаны Марксом в отношении экономики капитализма не только на буржуазное право, но на все вообще право, включая право, созданное начиная с 1917 г.
Действительно, Маркс указывал, что капиталистическое производство самый развитый вид товарного производства. Этого было достаточно, чтобы Пашуканис объявил буржуазное право самой развитой системой права. А так как буржуазное право опирается на экономическую систему товарных отношений, то отсюда делался вывод, что любое вообще право, в том числе советское, обязано своим существованием товарным отношениям. Поскольку товарные отношения регулируются гражданским правом, только его рамками и ограничивалось право в собственном смысле. Так называемое публичное право не есть подлинное право, ибо оно непосредственно не связано с товарным производством. Отношения между органами советского государства, лишенные товарно-денежного характера, являются не правовыми, а организационными отношениями. По мере изживания стоимостных отношений из советской экономики будет происходить выветривание в целом самой юридической надстройки.
Вопреки, следовательно, неоднократно им повторяемому марксистскому положению о предопределяемости права экономикой, Пашуканис выводил его не просто из экономики, а всецело и исключительно из меновых отношений.
В социально-экономическом плане период, открывающийся в 1929 г., характеризуется интенсивным вытеснением и последующей полной ликвидацией частнокапиталистической собственности, а также коллективизацией индивидуального сельского хозяйства. По прогнозам сторонников меновой концепции это должно было повлечь постепенное свертывание или выветривание правовой надстройки. Ничего подобного, однако, не произошло. Напротив, активность советского законодательства все более усиливалась. При этом особенно широкое развитие начинает получать законодательство, регулирующее не стихийно-товарные, а направляемые планом имущественные отношения (госорганов и кооперативно-колхозных организаций). Определить место этого законодательства в системе советского права меновая концепция была неспособной, как не могла она ответить и на вопрос о том, что должно представлять собой советское право в новых исторических условиях.
Те, кто продолжал оставаться верными меновой концепции, прогнозировали замену товарно-денежных отношений прямым продуктообменом, якобы уже нашедшим свое выражение в отдельных, впоследствии отмененных ввиду их ошибочности, проявлениях кредитной реформы 1930–1931 гг. Они заявляли, что, поскольку гражданское право вообще, не исключая советское гражданское право, обязано своим существованием частнотоварным отношениям, их ликвидация в СССР должна повлечь за собой отмирание гражданского права. Экономика, построенная на социалистических принципах, подчиняется не праву, а плану, являющемуся уже не юридическим, а организационно-техническим методом управления хозяйством. И если частная собственность немыслима без права, то утверждение собственности социалистической неизбежно сопряжено с вытеснением права планом. Но опыт советского хозяйствования свидетельствует о другом: тесном сочетании права и плана, осуществлении самого планирования в правовой форме, необходимости правового регулирования отношений между планирующим органом и адресатом плановых задач.
Все это привело к возобновлению дискуссии об общем понятии права. В январе 1931 г. проходит первый всесоюзный съезд марксистов-государственников, на котором особенно острой критике подвергается меновая концепция Пашуканиса. Выводя право непосредственно из производственных отношений, Пашуканис ставил его в области надстройки на место, параллельное политике господствующего класса. Вследствие этого не могла быть выявлена активная роль советского права в разрешении важнейших задач политики в СССР. Съезд акцентировал внимание на революционно-преобразовательной роли советского права, и в этом заключалось его положительное значение.
