Дискуссия о понятии права, даже когда она еще не достигла завершенного результата, имела огромное позитивное значение для развития правоведения в СССР. Провозглашение права системой установившихся общественно-производственных отношений было очень скоро отвергнуто. Но пока оно сохранялось, юристы сосредоточились на исследовании производственных отношений, их отличии от других общественных отношений и выяснении впоследствии той их роли, которую они играли не как право, а как экономическая основа правообразования. Трактовка права как системы правовых отношений проявила большую устойчивость, чем сведение его к системе общественных отношений. Но и она не выдержала испытания временем. Тем не менее сосредоточение на таком центральном институте, как правоотношение, повлекло исследование его специфики, анализ отдельных элементов, изучение разных видов правоотношений с переходом от одной совокупности юридических норм к другой. Нормативное определение права не только пришло на смену своим предшественникам, но в существенных своих чертах сохранило силу и в настоящее время. В связи с оказавшимся достаточно устойчивым новым определением подверглись разработке связанные с ним другие проблемы. Главная из них – система или структура права, подразделяемого на отрасли, институты, субинституты. Как показывает анализ этих проблем, они оказались гораздо более сложными, чем разработка исходной категории. Достаточно сопоставить дискуссию о праве с дискуссией о хозяйственном праве, чтобы с бесспорностью убедиться в этом. Но благодаря проблемам, сопряженным с понятием права, появились новые категории – предмет и метод регулирования, отрасль права и отрасль законодательства, виды кодификаций и т. п. Однако, как показал краткий обзор дискуссии о праве, развитие советского правоведения также не обошлось без идеологической борьбы, причем борьбы особенно острой, которая не ограничилась столкновением мнений, а вылилась в преследование Пашуканиса и его сторонников, объявленных вредителями на правовом фронте и арестованных как враги народа.
Вредоносность деятельности Пашуканиса и его единомышленников усматривалась в игнорировании закона и сведении права к системе правоотношений. Логически это позволяло судьям решать правовые споры как если бы никакого закона не было, и как если бы судьи сами были законодателями. Таким оказывалось положение дел логически. Однако фактически судьи подчинялись закону и в своем большинстве стремились исходить всецело из законодательных указаний. Это, однако, не оказало никакого влияния на судьбу «Пашуканиса и пашуканистской банды». Все они были судимы закрытым судом, в большинстве расстреляны, а в меньшинстве приговорены к длительным срокам лишения свободы и помещены для отбытия наказания в концентрационные лагеря.
Таким образом, нормативная теория права не просто победила, но сыграла свою кровавую тризну на прахе людей, повинных только в том, что мнение, в правильности которого они были убеждены, подверглось истолкованию как вредительское. Непосредственным организаторомвсех этих ужасов был Вышинский, автор нового определения права, Генеральный прокурор СССР, обвинитель на всех открытых московских процессах, один из главных подручных Сталина по уничтожению миллионов коммунистов и беспартийных, руководителей и рядовых, защищавших себя и безропотно шедших на гибель. Жертвы Вышинского вряд ли понимали, за что их гонят на убой и могли лишь придумывать разные версии своего истребления. Напротив, сам Вышинский прекрасно понимал, что он делал. Тому есть безусловное подтверждение: вслед за смертью Сталина застрелился Вышинский. Человек, произносивший речи величиной в газету, ушел со сцены, не сказав ни слова.
Остается, однако, один вопрос, на который нужно ответить. Общеизвестно, что произвол и беззаконие достигли в стране апогея при Сталине и усердной помощи Вышинского. Почему же теории Стучки и Пашуканиса, не представляющие препятствий для произвола, были вытеснены с барабанным боем, когда произвол было решено развернуть и заменить нормативной теорией, которая сама по себе несовместима с произволом? Тому содействовали две причины: укрепление сталинской диктатуры и водворение замаскированного бандитизма.
Стучка и Пашуканис сохраняли возможность за каждым судом творить право. Вышинский сохранял эту возможность только за законодателем. А законодатель был игрушкой в руках Сталина.
Стучка и Пашуканис могли переложить вину за неправосудные приговоры на судей и их подручных. Для Вышинского вина не в людях, а в самом законе.
