Уже после Хрущева, его разоблачения Сталина и критики насаждавшегося им беззакония, судебный произвол мог встретиться лишь в виде редчайшего исключения. Дальнейшее развитие общества при Горбачеве, Ельцине и Путине происходило в борьбе за усиление прав граждан, охрану их интересов, решительное пресечение любителей беззакония. Предполагаемая судебная реформа еще более укрепит этот процесс, введя новые серьезные меры по борьбе за предотвращение беззакония и произвола. А «научные дискуссии», превращавшиеся в организованные судилища, давно приказали долго жить, как только стоявшая во главе государства КПСС прекратила свое существование, и больше некому было составлять соответствующие секретные расписания, охватившие все духовные сферы жизнедеятельности советской страны. Наконец, существенно расширена возможность опротестования через суд любых попыток опорочения человеческой личности, в том числе и тех, которые выражаются в приписывании ложных взглядов или в извращении их смысла.
При дальнейшей государственной работе над этой темой нужно продумать и защиту интересов другой стороны. Система мер, упреждающих опорочение чести и достоинства личности, если она будет носить односторонний характер, может не только отвратить от ложно порочащей критики, но и подавить желание борьбы за правду тех, кто убежден в обоснованности своих сужений. А это нанесет удар уже по критике. Поэтому во всех случаях судебного рассмотрения дела о порочности (или беспорочности) научного произведения потерпевший должен иметь право на ответ в том же издании, в котором, по его мнению, он был опорочен. Вслед за этим материалы должны быть подвергнуты специальной экспертизе с вызовом и заслушиванием мнения обеих сторон. Лишь после полного накопления этих материалов может начать рассмотрение дела суд, соблюдая все принципы судебной деятельности (гласности, состязательности, презумпции и т. п.).
В произведениях наших авторов – книгах и статьях – немалое место отводится критике литературы ученых зарубежных стран. Но эта критика всегда носит односторонний характер. Что бы зарубежные авторы ни написали, объявляется неправильным и обычно отвергается в грубейшей форме. Бывают и такие случаи, когда буржуазному писателю приписывается то, чего он никогда не говорил. Трудно сказать, какой смысл имеет подобная критика, и с какой целью она предпринимается. Подобной критикой никого нельзя чему-либо научить. Огульное поругание автора только потому, что он представляет интересы другого класса, слишком примитивно, чтобы воспринималось с доверием. Нужно судить материал, а не автора, судить спокойно и вежливо, а не окриками и оскорблениями. Только такая критика вызовет доверие и поможет науке. Да, ученые начнут ее читать, а не бегло просматривать в самом лучшем случае.
Не следует также смешивать борьбу по форме с борьбой по содержанию. Нужно, прежде всего, отказаться от критики концепции без изложения ее содержания. Этот метод довольно широко распространен под тем предлогом, что, дескать, нельзя предоставлять трибуну врагу. Но если критика звучит убедительней, чем изложение, предложенное критикуемым автором, то враг никакой трибуны не получит, а читатель будет пощажен: он познакомится с тем, что хотел сказать враг, поймет его суждения и уразумеет мысли критика. Если же критик лишь назовет, но не объяснит смысл критикуемой теории, а затем обольет ее разгромными ушатами, читатель ничего не поймет, и либо забудет прочитанное, либо запомнит его на время, оставшееся до экзамена. Стоит только спросить у него, а в чем суть отвергаемой Вами теории, тут как раз и выяснится, что ничего, кроме названия, присвоенного критиком, читатель не знает.
На своем собственном историческом пути я испытал различные методы критики, начиная от заушательства и кончая дисциплинированной логикой. И что же? В первом случае те, кого я критиковал, либо молчаливо проходили мимо меня, либо в редких случаях подходили и спрашивали, не помню ли я, что случилось со мной в тот день, когда я писал о них. Во втором случае ни один из критикуемых не упускал возможности побеседовать со мной, чтобы понять меня глубже и, если не согласиться, то по крайней мере отыскать новые пути изложения, делающие его концепцию более вразумительной и доходчивой. Едва ли нужно доказывать, какой критический путь приемлем для науки и каким языком нужно говорить, чтобы вызывать не раздражение, а желание поспорить, стремление выяснить истину.
