Всего несколько месяцев прошло после свержения царского абсолютизма в 1917 г., как Россия признала единоличную власть Ленина, еще более абсолютистскую, чем власть царя. Кто бы мог допустить столь быстрое восстановление единоличной власти, как не народ, привыкший к патернализму? От этой привычки происходило даже имя, данное Ленину народными массами, – Ильич (отчество Ленина), равно как и всеобщий траур после его смерти в 1924 г. Все его преемники – в высшей степени жестокие (как Сталин) или совершенно бесцветные (как Брежнев) – в глазах народа становились вождями. Когда в 1956 г. Хрущев разоблачил Сталина, бытовало мнение: был бы жив Ленин, он бы не допустил сталинских преступлений. Но во времена Хрущева и Брежнева, когда уровень жизни неуклонно снижался, призывы к «сильной руке», к новому Сталину, который восстановил бы порядок, все чаще и чаще раздавались среди трудящихся. Они стремились, таким образом, обрести отца, хорошего отца, символ патернализма, без которого россияне не могли представить своей нормальной жизни.
В поддержании растущей силы советского режима не менее важную роль, чем патернализм, играла покорность. В течение более семи десятилетий своего существования этот режим каждые 5–6 лет проводил различные крупные реформы. Иногда эти реформы были очень убыточными для народа, как, например, денежная реформа 1947 г., в десять раз обесценившая сбережения граждан, отсрочка на двадцать лет выплат по государственным облигациям, значительное повышение цен на мясо, масло и другие предметы первой необходимости в начале 1960-х и т. д. Но все эти вредоносные нововведения не вызывали какого-либо протеста, за исключением упоминавшихся ранее событий в Новочеркасске или других несогласованных и менее известных актов народного сопротивления. Чтобы понять ту степень, в которой покорность всегда казалась естественной для русского народа и советских вождей, следует вспомнить хорошо известный тост, провозглашенный Сталиным за русских в конце Второй мировой войны. Он назвал этот народ великим только потому, что во время сокрушительного поражения, нанесенного Советскому Союзу Германией в первые два года войны, русские оказались терпеливыми и покорными, воздержавшись от требования отставки своего правительства в противоположность любому другому народу мира, который при подобных обстоятельствах, несомненно, настаивал бы на таком требовании. Попытайтесь задуматься о причине, побудившей Сталина столь высоко оценить русский народ. Требование об отставке правительства он считал обоснованным и, следовательно, допускал его заявление любым народом, кроме русских. Тем не менее, поскольку русские не выразили такого требования, они будто бы продемонстрировали свое величие по сравнению со всяким другим народом. Надо было быть столь лицемерным, как Сталин, чтобы подменить прирожденную покорность мнимым величием с целью благосклонно выделить русский народ среди всего человечества.
На самом деле, в период военной катастрофы 1941–1942 гг. требовать отставки правительства было бы очень опасно. И тот факт, что такое требование не было сформулировано, объясняется не только покорностью, но и русской склонностью к стабильности. К примеру, в Англии Черчилль сменил Чемберлена на посту премьер-министра как раз в начале войны. Но в демократической стране эта замена была столь же естественной, как при тоталитарном режиме воздержание от подобного шага и сохранение стабильности. На редкость поразительный пример русской склонности к стабильности связан с косыгинской хозяйственной реформой 1965 г. Ранее почти все действия директоров предприятий были предопределены планами, так что для их собственной инициативы не оставалось никакого места. Косыгинская реформа решительно изменила ситуацию: если не считать некоторых весьма общих показателей, установленных планами, директора сами должны были принимать разнообразные хозяйственные решения. Это оказалось настолько сложным, что правительство решило организовать для них несколько недель курсов по правовым и экономическим проблемам, порожденным реформой. Однако единственным вопросом, постоянно интересовавшим аудиторию, был вопрос о том, как работать по-старому после принятых нововведений. Таким образом, сами директора, чьи права были расширены, выразили готовность отказаться от усиления своей позиции, только бы избежать подрыва привычной стабильности.
