Поначалу проводилось различие между честными немцами и немецкими фашистами. Немцы Гете и Шиллера, Гегеля и Фейербаха пошли на поводу у Гитлера и Геббельса, Геринга и Бормана – так проходили первоначальные разграничения. А потом? «Убей немца, где его увидишь, там и убей», – писали Эренбург, Симонов и многие другие. Чей это немец, Гете или Гегеля, Гитлера или Геринга – некогда разбираться, убей! Но зато значительно позже, когда уже была близка победа, зазвучали другие ноты: «Товарищ Эренбург упрощает, есть немцы и немцы». Как будто Эренбург мог написать хотя бы одно слово, не подсказанное директивой и не одобренное «Правдой», органом ЦК, где он преимущественно печатался. А с Гегелем вообще получилась чехарда: то он один из предшественников марксизма, то немецкий обыватель и националист. Впоследствии его вернули в состав классиков, и о его национализме старались не вспоминать.
Что это – потребность войны или отсутствие чувства юмора? Лишенные этого чувства люди говорили о потребностях войны, а обладающие им люди молчали. Иначе позднее «Убей немца» могло обернуться против тебя.
Но юмор не был убит. Он был лишь искажен, а юмористы прикусили языки.
19. Политические колебания не ограничивались противником. Они распространялись и на союзников – вчерашних врагов и завтрашних недругов. Сдержанность и даже оттенки теплоты по отношению к США и Великобритании были рассчитаны лишь на войну. А послевоенные отношения, вопреки ожиданиям советских либералов, вернулись к довоенному состоянию. Часто это происходило как реакция на действия самих бывших союзников, вроде Фултонской речи Черчилля или образования ФРГ на базе оккупированной союзниками территории Западной Германии. Но нередко инициатива в восстановлении вражды принадлежала СССР в виде газетных интервью Сталина или его практического отказа от встреч с западными лидерами под предлогом врачебного запрета всех мыслимых способов передвижения.
Совершенно сбитыми с толку оказались советские ученые, специализировавшиеся на западных странах, особенно на США. Во время войны ни одного злобного слова против западных союзников не допускалось. Однако после войны соблюдавшие взятую на вооружение инерцию те же исследователи попадали под огонь критики. Изобрели даже специальное наименование для объекта борьбы – буржуазный объективизм. Что это такое и чем объективизм отличался от научной объективности, никто не мог в точности определить. Понимали лишь, что хвалить США во время войны – это объективность, а после войны – объективизм. Первое было молчаливо разрешено, второе беспощадно разоблачалось. Под влиянием таких идеологических перепадов судьба отдельного ученого складывалась подчас драматично. Яркий тому пример – профессор Розенфельд, заместитель директора Института экономики, философии и права Ленинградского университета. Экономика США составляла его узкую специализацию, и он привык писать о ней в духе военного времени. Статьи, написанные во время войны, вылились в единую книгу, опубликованную в послевоенное время. И началась «проработка» Розенфельда и в литературе, и на любом литературном собрании. Трудно представить себе, как он все это выдерживал. А кончилось все арестом по делу Вознесенского, ставшего ректором ЛГУ. Оправдательные ссылки на то, что он был постоянным объектом критики Вознесенского, во внимание не принимали. Говорили, что это была не критика, а маскировка совместной вредительской деятельности. В результате – 25 лет лишения свободы, сведшиеся впоследствии к 4 годам одиночного заключения до момента реабилитации. Когда освобожденный Розенфельд вновь появился в Ленинграде, многих одолевало искушение узнать, что означало психологически одиночное заключение в продолжении 4 лет. Такой прямой вопрос при встрече на Невском и был однажды задан Розенфельду. Он взбодрился и чуть ли не весело сказал:
– А Вы знаете, ничего особенного. Помню, однажды мне приснилось бурное заседание с критикой моего буржуазного объективизма. Я проснулся в холодном поту. И вижу, что ничего плохого не произошло. Я не на собрании, а в одиночке. Все спокойно. Никто на меня не нападает. С облегченным сердцем я заснул и сладко проспал до времени побудки. Встал я с ясным пониманием того, что нужно научиться врать, и тогда сам черт мне не будет страшен.
Эту же мысль почти в анекдотическом изложении выразил как-то литературовед профессор Эйхенбаум. Он говорил:
– Среднее образование я получил в Воронежском реальном училище (ВРУ), а высшее – в Ленинградском государственном университете (ЛГУ). Оба должны были сделать из меня вруна и лгуна. Этак бы в жизни было бы вполне спокойно.
20. Только ли Эйхенбаум был вруном и лгуном? О нет, это была всеобщая, едва ли не официальная беда. Сказалась она и на военных действиях.
