Прошло утро, наступил полдень, а потом и за полдень, но нас никто не трогал. Начинали время от времени выглядывать в открытую дверь. Везде подозрительно спокойно. Не видно ни людей, ни машин. Что это? Враг объявил передышку или, наоборот, вытеснил наших, а мы остались одни?! Уходить самим – побег с поля боя. Нужно отправиться к начальству и, если оно еще на месте, получить указания. А кто пойдет к начальству?
– Пусть пойдет старший по званию, майор с двумя шпалами, – воскликнул кто-то. «Майор» взмолился:
– Да что Вы, братцы, никакой я не майор, сдуру нацепил две шпалы, раз такая свобода в выборе, а я такой же, как Вы, без звания, только со шпалами.
К тому времени Сеня завершил свою трапезу и уверенным голосом сказал:
– Успокойся, я схожу.
Пока он ходил, «майор» снял с себя две шпалы и стал рядовым, хотя не срочной службы, а по сложившимся обстоятельствам. А Сеня вскоре вернулся:
– Быстрей, ребята. Отступаем.
Мы ринулись из землянки и, толкая друг друга, побежали на восток. Меня подобрала чья-то легковушка, которая промчала нас километров на сто в сторону Кандалакши. А там тихо, спокойно, и кухня рядом – можно «щец» похлебать. Войны как не бывало. Так закончился мой первый военный день.
23. Вскоре комдив генерал-майор Шевченко был сменен майором Мещеряковым. Это удивило окружение и поддерживало в самом Мещерякове комплекс неполноценности. Отсюда его непонятные выходки. Например, невзлюбил он политрука одного дивизионного подразделения. Но скромный и дисциплинированный политрук не давал повода для придирок. Повод, однако, нашелся сам собой.
Жилище лейтенанта-политрука было построено из сухих железнодорожных шпал, легко воспламеняющихся. Как-то из-за сильного отопления жилище загорелось, и враг тотчас открыл огонь по возникшему пламени на КП дивизии.
Возникла напряженная атмосфера. В гашении пожара принимали активное участие все, кто мог. Сам комдив руководил этим делом. Только лейтенант-политрук стоял в стороне и, вынеся из землянки шинель и гитару, никак не мог очухаться. А когда гашение пожара закончилось, он, ни о чем не думая, взял гитару, сыграл на ней пару аккордов траурного марша Шопена и ушел прочь.
Все эти факты легли в основу версии произошедшего, составленной комдивом: лейтенант был пьян, в пьяном виде спалил землянку, а потом на гитаре сыграл ей похоронный марш. Комиссар дивизии Шишкин отправился в подразделение лейтенанта «пронюхать» обстановку. Среди прочего заговорил о соленой капусте, хранившейся в землянке у него с комдивом. Как назло, лейтенант клюнул на эту приманку, попросив немного капусты, и таким образом версия комдива была готова.
Одно только обстоятельство подрывало эту версию целиком: лейтенант не пил, и об этом знало все окружение. И поэтому когда прокурор дивизии Бурдин был вызван к комдиву, приказавшему возбудить дело против лейтенанта, он смело возразил:
– Лейтенант не пьет. Это знает все его окружение, в том числе и я. Не могу возбудить против него дело. Разве что Вы прикажете считать доказательством его пьянства Ваш собственный приказ.
Комдив опешил, но продолжал упорствовать, наталкиваясь на каменное сопротивление прокурора.
И комдив продолжал искать хотя бы маленькие поводы для ущемления лейтенанта. Таким поводом оказались собаки: их было две на КП дивизии – у комдива и у лейтенанта. Последовал общий приказ: запретить держать на КП собак, а имеющихся уничтожить.
Адъютант комдива пришел к лейтенанту смущенный и потребовал выдать Бобку – симпатичного и умнейшего пса – всеобщего любимца. Бобка погиб, но история на этом не закончилась.
Армейское начальство, решив положить конец несуразной вражде комдива и лейтенанта, перевело последнего в политотдел армии. Тот, уезжая из дивизии, умудрился украсть болонку комдива. Комдив не мог теперь достигать своих целей приказами. Пришлось пойти на переговоры. Они закончились капитуляцией лейтенанта: пришлось отдать собаку комдиву.
