– Но пакет нашелся в том виде, в каком был отправлен. Никто к нему доступа не имел.
– Это неважно. Факт потери налицо. Для суда этого достаточно.
– Но целесообразен ли такой суд?
– В нашей стране нет противоречий между законами и целесообразностью.
– Хорошо, мы подумаем.
Подумали и решили ограничиться дисциплинарным взысканием. Винник еще звонил, чего-то домогался, но на том дело и кончилось.
26. Матерщина на войне была распространена еще больше, чем в гражданской жизни. Ругались по поводу и без повода. Исключение составляли разве что закоренелые интеллигенты, но вскоре и они привыкли, а также подчиненные в присутствии начальства, если само начальство не провоцировало их на ругань. В то время бывали обстоятельства, в которых без мата нельзя было обходиться, а конкретная ситуация исключала его применение.
Начальник политотдела читал отчет, составленный его подчиненным. Необходимость выругаться была написана у него на лице. Но рядом сидела и что-то печатала машинистка. И так, и этак крутился начальник, но выхода не находил, а без выхода читать дальше отчет не мог.
Наконец, выход был найден. Он подозвал к себе подчиненного и приказал наклонить ухо к его рту. Тот приказание выполнил, и в течение нескольких минут начальник матерился на ухо. А его лицо из яростного постепенно превращалось в спокойное и удовлетворенное. Когда удовлетворение стало полным, он приказал подчиненному занять обычное положение, и чтение отчета продолжалось.
27. Переход Москвы на осадное положение сопровождался не только многочисленными арестами, но и массовым понижением в чинах начальников высокого ранга. Многим из них пришлось покинуть Москву и отбыть к новой службе на периферии. Один из них, Павел Петрович, при был из ПУРа в нашу дивизию в качестве заместителя начальника политотдела.
Он приехал с помпой центрального сановника. Несколько больших роскошных чемоданов, наполненных всякой ненужной всячиной, в том числе многочисленными бутылками сухого вина, как будто они могли привлечь любителей водки. Начальственное окружение сразу его невзлюбило. Почувствовав это, Петрович переориентировался на наш эшелон, став постоянным гостем землянок с лейтенантами, сержантами и рядовыми. Там его восприняли положительно и встречали с достойным уважением. И когда он считал, что низший элемент завоеван, произошли два срыва, окончательно его скомпрометировавших.
Первый срыв связан со спичрайтером, как там называли лейтенанта, писавшего ежедневные отчеты. Однажды этот лейтенант допустил промах, отправив черновики отчета к Петровичу не лично, а с бойцом. Через непродолжительное время боец вернулся и передал лейтенанту приказ Петровича явиться лично с возвращенным отчетом.
Выполнив этот приказ, лейтенант застал в землянке Петровича массу политруков – участников какого-то совещания.
Выслушав рапорт спичрайтера, Петрович внушительно произнес:
– Вы совершили серьезное нарушение, ответственный документ доставили не лично, а послав безответственное лицо.
– Но вы повторили мое нарушение, возвратили мне ответственный документ через то же безответственное лицо, – возразил лейтенант.
Землянка наполнилась хохотом, и Петрович взъярился:
– Я вам делаю замечание, и принимайте его как замечание, – прошипел он.
На том инцидент и закончился.
Второй срыв не был таким же массовым по числу свидетелей, но оказался еще более показательным.
Петрович имел манеру по вечерам неожиданно появляться в нашем эшелоне и вести задушевные беседы. В таких беседах он беспощадно громил свое окружение, невоспитанное и грубое, подчеркивая, что душой он отдыхает только у нас. Однажды он к этому добавил, что обеды или ужины должны быть не только принятием пищи, но и приятным времяпрепровождением. Да вот в его компании это невозможно. Приносят какие-то котелки, которые отбивают охоту есть, не только проводить время.
– Да… – произнес Ося Левин, аспирант истфака ЛГУ, проходивший срочную военную службу.
– Что «да», Ося? – спросил Петрович (он старался рядовых знать и величать по именам).
– Да… – повторил Ося.
– Ну, а дальше? – нажимал Петрович.
– А дальше я вспомнил, что мой старший брат был в гражданскую войну председателем военного трибунала. После его гибели мать долго хранила его котелок с остатками каши. Он никогда не жаловался ни на пищу, ни на времяпрепровождение.
Наступила гнетущая тишина. Ее прервал Петрович:
– Мне, пожалуй, пора, – задумчиво произнес он.
– Боец Левин, – скомандовал его начальник лейтенант Мартынов, – проводите начальство.
– Вы хотите меня проводить?
– Мне приказали, – отрубил Левин.
После этого визиты Петровича к нам прекратились.
Надо, однако, быть к нему справедливым. Он провалился на лицемерии, которое в младшем эшелоне не прощают. Но далеко не каждый начальник искал бы контактов с этим эшелоном ценой унижений, которые претерпевал Петрович, и это делало ему честь. А лицемерие в отношениях с рядовыми? Так чего же еще ждать от человека, большую часть жизни проведшего в начальственном кресле.
