До того, как у нас появились личные контакты, Аскназий в моем представлении был замкнут в своих интересах одними лишь проблемами любимой науки. Но когда, возвратившись с войны, я начал под его руководством работать и потому часто встречался с ним у него дома, я понял, что этот человек умел находить все, что его интересовало, и радовался найденному, как неприхотливый ребенок.
Помню, однажды он провожал меня к выходу, как вдруг жена его воскликнула:
– А знаете ли вы, что вашпрофессор не только ученый, но и первоклассный певец!
– Не только не знаю, – ответил я, – но даже не представляю.
– Муня (так она называла своего супруга), ну-ка, покажи своему ученику, что ты умеешь!
И до меня донесся очаровательный бель-канто, с большим мастерством исполнивший знаменитую арию из «Любовного напитка» Доницетти.
Некоторое время спустя я пришел к нему вечером на очередное занятие. Он сидел у телевизора и с улыбкой смотрел выступление Утесова.
– Как! После Доницетти Утесов? – воскликнул я.
– А почему же нет? – возразил он. – Музыкальному слуху и мастерству Утесова могли бы позавидовать и многие исполнители классики. Мне же он не только нравится, но и напоминает мою молодость в Питере, когда его звезда только восходила.
Впоследствии таких сюрпризов было немало. Как-то придя преждевременно, я начал знакомиться с обширной библиотекой ученого. Ее одной было достаточно, чтобы узнать, как многообразен в своих книжных поисках этот поразительный мастер, и больше я никогда не выражал удивления исходившим от него неожиданностям. Как и все талантливые юристы его времени, Самуил Исаакович издал в 20-х годах очерки по хозяйственному (гражданскому) праву, а совместно с Б. С. Мартыновым книгу на самоновейшую тему о сочетании гражданского права с государственным планированием. Эта тема стала центральной в цивилистической науке и потеряла свое значение лишь во времена перестройки Горбачева и Ельцина.
Но при всем значении этих проблем сам Аскназий не считал их важнейшими. Под влиянием Маркса талантливый Пашуканис пытался найти в правоотношении клеточку права, из которой могли быть выведены все компоненты юриспруденции. Аскназий также считал, что аналогичное открытие должно быть сделано в отношении гражданского права. По его любимому выражению, цивилисты до сих пор лишь описывали цивилистические явления, а задача состоит в том, чтобы вывести их объективную закономерность. Следуя этой идее, он постоянно печатал статьи и выступал на научных конференциях, вначале описывая избранное гражданско-правовое явление, а затем отыскивая его скрытую за внешним явлением внутреннюю закономерность.
Следуя такому методу, он написал много работ о соотношении логической науки и гражданско-правовых конструкций, о взаимодействии индукции и дедукции в выявлении сущности гражданского права и др. Эти проблемы легли в основу его успешно защищенной докторской диссертации после того, как он отклонил предложенную ему докторскую степень на основе его блестящих работ по жилищному праву.
Но ту проблему, которую профессор считал единственно центральной, он так и не довел до конца. Слишком сложная задача, чтобы ее мог разрешить один человек в пределах оставшегося ему немногим более десятилетия.
Свою идею фикс он пытался распространить на всю гражданско-правовую тематику. Это особенно было заметно при обсуждении первого проекта Гражданского кодекса СССР, работой над которым руководил А. В. Венедиктов, когда в рамках критики проекта, составленного представителями комиссии, группа ленинградских ученых разработала свой собственный проект. Ему не суждено было стать законом. Вместо единого общесоюзного кодекса в 1961 году были приняты общесоюзные Основы гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик, а в соответствии с ними – республиканские Гражданские кодексы 1962–1964 гг. Самуил Исаакович как постоянный член названной комиссии занимался не столь обсуждением отдельных юридических конструкций; сколько настаивал на их конкретизации в данном законе. Так появились введения не юридические, а программные к законам, изданным впоследствии.
В конце 1952 года я решил навестить Аскназия накануне его смерти, ни у кого не вызывавшей сомнения. Он еще бодрился, пытался говорить об абстракциях, но по всему было видно, что это последние его всплески. Атмосфера была тяжелой. Поэтому совершенно неожиданной оказалась тирада умирающего, обращенная ко мне:
– Олимпиад Соломонович, вы рассказывали мне интересные истории о «логове врага» (имелась в виду гитлеровская Германия). Но онижебыли живыми людьми. Иих должно было тянуть кобщечеловеческому времяпрепровождению. Не так ли? Что же было в этом времяпрепровождении – те же «Sig hile» или что-нибудь более существенное? Ну, например, музыка! Была ли она в их употреблении?
Я ответил, что, конечно, была, иневтраурном, аввеселом исполнении. Впоследствии эта музыка настолько широко распространилась, что ее пели люди, далеко отстраненные от главной штаб-квартиры фюрера.
– Вы помните что-нибудь из этой музыки? Вон там рояль, спойте мне какую-нибудь вещь.
