Основные черты Венедиктова как человека и ученого – его надежность и фундаментальность. Надежность – ибо он во всех жизненных случаях руководствовался стабильными принципами и не допускал изменения отношения к человеку под влиянием настроения, вследствие внезапно возникшей ненависти, зависти или по другим труднообъяснимым причинам. Фундаментальность – ибо его книги, как правило, были «кирпичиками», в которых тщательно отрабатывались четыре коренных проблемы: юридическое лицо, право собственности вообще, особенно государственной собственности, система юридических санкций в связи с хозяйственной дисциплиной и совершенствование регулирования хозяйства в свете его истории. Но освещение этих проблем сочеталось с множеством иных, менее крупных вопросов, и практически он не оставил не затронутой ни одну правовую тему, сопряженную с народным хозяйством. Он не держался за свои выводы как за догму и менял их во всех случаях, когда обнаруживал их нелогичность или недостоверность: государственные юридические лица в 1940 году определялись отлично от их характеристики в 1928 году. Иногда подобные модификации считают признаком непоследовательности и вызывают недоумение: как свои собственные позиции можно изменять? На самом же деле это не непоследовательность, а свидетельство продолжительных размышлений даже после того, как, казалось бы, решение уже достигнуто. Если бы было иначе, и сказавший «А» не мог сказать «не-А», то наука потеряла бы перспективы развития и превратилась в гнойное болото. Представьте себе, что сторонник геоцентрической системы перешел на позиции системы гелиоцентрической, а кто-нибудь рискнул объявить его непоследовательным. Это нашло бы у вас поддержку? Конечно, нет.
Выдвигалось и другое удивление: почему Венедиктов большой ученый, если он написал всего лишь пять книг? Но помимо книг опубликованы многочисленные статьи и монографические очерки, а статья не всегда менее значима, чем книга. Достаточно сказать, что новая теория государственных юридических лиц была сперва им представлена не в отдельной книге, а в двух статьях. С другой же стороны, каждая его книга почти всегда по объему превышает полное собрание сочинений иных авторов. Не нужно также забывать, что она выполняет роль полного хронологического справочника по освещенной тематике, поскольку он считал себя обязанным не пропустить ни одной публикации, даже рецензии или обзора, прямо или косвенно касавшейся исследованной им темы. Помню, как уже в верстке «Государственной социалистической собственности» появлялись новые ссылки или расширенные примечания, учитывая новинки, опубликованные после сдачи рукописи в производство.
Весьма своеобразен был Анатолий Васильевич и как педагог. Иные мудрецы считали его лекции скучными. Да, скучными, если сравнить с Дернбургом или с бойкими отечественными преподавателями. По сведениям секретаря Дернбурга, в тезисах его лекций в соответствующих местах он писал «hier ist zu lachen» (здесь должно смеяться), а сколько смешных вставок заполняло лекции отдельных соотечественников! Таких лекторов не назовешь скучными. Но как обстояло дело с содержанием их лекций? Не претерпевают ли они ограничений вследствие использования увеселительного материала? Если претерпевают, то, быть может, лучше иметь смелость, в полную меру продемонстрированную Венедиктовым, который предпочитал содержание увеселению?
В послевоенные годы ученый излагал на письме едва ли не все предстоявшие ему выступления, включая лекции. Почему? Потому что ему была недоступна устная речь? Странное предположение! Нужно было видеть и слышать Венедиктова при исполнении обязанностей руководителя комиссии по критике первого проекта ГК СССР, чтобы получить истинное научное наслаждение от его не только неопубликованных, но подчас и неподготовленных многочисленных, иногда достаточно подробных, выступлений! Важно также учитывать время его речей, когда недоумение, вызываемое одним словом, могло послужить поводом для политических обвинений. Что же удивительного в том, что ученый стремился в любом случае быть способным доказать подлинную истину? И кто виновен в излишней письменности – он или его эпоха? Могут спросить, зачем нужна письменность для большой аудитории, если без нее обходятся в petite committu (в аудитории малой)? Помню, у нас на заседании ученого совета один доцент государственного и административного права обвинил своего заведующего кафедрой в предложении ввести в СССР многопартийность (смешно, не правда ли?). Ему не поверили. А если бы поверили, как защититься без доказательств в таких случаях? Вот где произрастала письменная форма, в том числе и у Венедиктова.
