Я решил дважды посетить этот курс, избрав лекции по темам, с которыми мне самому не повезло: общую теорию права и административное право. То, что я услышал, соотносилось с кошмаром, когда-то обрушившимся на меня, как блестящий оригинал с грубой подделкой. Филигранно отточенные слова, фактическая насыщенность, продуманная последовательность, обилие отличительных признаков, подход к одному явлению с множества разных сторон, без всякой спешки из боязни что-то не досказать: я еще раз убедился в том, какая пропасть лежит между настоящим ученым и явной пародией на него. Нет, стать ученымв пародийной форме невозможно. Да и зачем, если есть множество других, более доступных профессий при отсутствии таланта?!
Я увидел Райхера также совершенно с иной стороны, когда начал работать на юридическом факультете университета. В 1947–1948 гг. там проходила под руководством А. В. Венедиктова (о нем ниже) большая работа по критике первого и созданию второго проекта Гражданского кодекса СССР. Для меня, начинающего кандидата юридических наук, секретаря соответствующей комиссии, она представляла некий семинар по совершенствованию цивилистических позиций. Уровень ее состава был настолько высок, что каждая рассматриваемая норма обсуждалась в широком историческом и теоретическом аспекте, и на этой основе проектировалась другая ее формула. Три кита (Венедиктов, Аскназий, Райхер) задавали тон проходившей работе, но они также внимательно выслушивали иные предложения, от кого бы последние ни исходили. Райхер, помимо активного участия в обсуждении по существу, исправлял любую, даже самую ничтожную оплошность. Однажды направляя дискуссию о видах неосторожной вины, Венедиктов напомнил о «diligentia quam suis rebus (осмотрительность как в своих делах)». Райхер тут же поправил: «diligentia quam
Как ученый, Райхер был непревзойденным специалистом по страхованию, исследовал все его исторические типы. Ему принадлежит также выдающаяся работа об абсолютных и относительных правах и книга о договорной дисциплине. В конце жизни он опубликовал ряд первостепенных статей по множеству цивилистических вопросов, казавшихся ранее исчерпывающе разрешенными, но Райхеру во многих случаях удалось отыскать новые решения.
Уже находясь в отставке, в весьма престарелом возрасте, он как постоянный член ученого совета университетского юридического факультета не пропускал ни единого его заседания. Выступал при обсуждении едва ли не каждой диссертации, но, потеряв зрение, профессор цитировал на память выдержки из них, ссылаясь на страницу и строчку (сверху или снизу).
Ученый и педагог самого высокого ранга, Владимир Константинович служил для молодежи образцом того, к чему хотелось и нужно было стремиться.
Я знаю Анатолия Васильевича Венедиктова давно, но представился ему как декану факультета только ранней весной 1947 года. В то время я принес кандидатскую диссертацию в ректорат. Но мне в приеме ее отказали ввиду исчерпания лимита, установленного на 1946–1947 годы, посоветовав обратиться за помощью в деканат факультета. Поднявшись тотчас же на второй этаж, я был принят деканом Венедиктовым, изложил ему суть дела, и он попросил оставить диссертацию и вернуться часа через полтора-два. Когда я вернулся, все было уже улажено.
Если применить номерную систему оценки ученого, нередко используемую молодыми научными сотрудниками, то Венедиктов несомненно был цивилистом номер один. И вот такой большой ученый долгое время не имел нормальных условий работы. В нелепой квартире, где он проживал, у него не было даже отдельного кабинета. Он делил с профессором С. И. Ковалевым единую комнату, разделеннуювсего лишь высокойидлинной полкойскнигами. Эта странная ситуация сохранилась почти до конца его жизни и изменилась лишь незадолго до смерти, когда ему предоставили другую квартиру, как избранному академику.
