— Не похож. Где руны? На таких змеях должна быть формула. Какой дар он тебе даёт?
— Стало быть, дар телепортации, — Габриэль запнулся, вспомнив руну света. Может ли фамильяр давать одновременно два дара?
Чак вывернулся в и укусил мага за большой палец.
— Преисподняя падаль! — Змееносец выронил Чака, и тот исчез под комодом. — У какого фамильярника заказал его Раймон? Этот змей… — Сэликен вдруг расхохотался. — Манриоль тот ещё богохульник! Змеюка. До того умён, до того фанатичен к своим колбам! А какая техника, какие руки! Из него вышел бы славный маг.
Заметив, что Габриэля разозлили его слова, Сэликен смягчился.
— Знаешь ли, в чём разница, мальчик? У тебя может быть сколько угодно подзывных змей. Хоть тысяча. Каждая со своим даром. Но тебя всё равно изгонят. Потому что это не твоя магия. Ты пользуешься чужим, по-прежнему оставаясь бессильным мальчиком. Тот, кто стал магом, колдует сам, без змеи на плече. Для мага змея не источник сил и не игрушка. Змея истинного мага — его глаза и уши, резервный источник силы и оружие. Ты меня понимаешь?
Габриэль машинально кивнул. Ему хотелось спросить, может ли человек с подзывной змеёй страдать от Белого Шума, но подумал, что будет нехорошо упоминать об устройстве отца при Сэликене.
— Ты прекрасно владеешь техникой начертания формул, но со змеем магия может причинить тебе вред. Однажды ты телепортируешься в опасное место, а вернуться не сможешь. Ты можешь остаться и обучиться контролю над новыми силами.
Осознание реальности вернулось к Габриэлю.
— Чтобы в конце обучения исполнить ритуал и принести в жертву моего дорогого отца? Вы бы этого очень хотели, не так ли?
Но Сэликен не разозлился от его провокационного вопроса. Мягкая улыбка не сходила с его бескровных губ.
— Никто не заставит тебя проходить ритуал, милый. И тебе не обязательно получать свои силы, когда у тебя есть змея. Но в обычную академию тебя не возьмут даже со змеем. Только здесь ты сможешь получить все необходимые для тебя навыки и избежать изгнания. А у тебя такие прекрасные руки! И разум жаждет познания. Будет жаль, если этот прекрасный инструмент никогда не используется. Хотя, если ты захочешь…
— Не захочу.
— Возможно, тебя заинтересует целительство… а у нас есть фамильярник, который призовёт для тебя змею с этим даром. И ты исцелишь… своего дорогого отца.
Габриэль выпрямился в струнку, а когда попытался сделать вид, что ему это не интересно, было уже поздно.
— Ты сможешь в любой момент вернуться сюда. Мы будем рады тебя видеть. Мальчики очень дружные. И девушки в соседнем крыле. Есть один шифр, который сделает тебя учеником башни. Клятва, которую необходимо произнести вслух в её стенах, — Сэликен произнёс слова на неизвестном Габриэлю языке, слова вошли в его память и закрепились там. — Его невозможно забыть.
Габриэль тряхнул головой, но слова не исчезли. Стоило Габриэлю подумать о них, слова прояснялись и спускались в горло, не-волшебник чувствовал их вкус у себя на языке. Габриэль прикусил язык и тряхнул головой. Чем сильнее он сопротивлялся, тем громче звучали слова.
— Я могу отправить тебя домой. Подумай о своей комнате.
Габриэль быстро глянул на мага. Мало ли куда его мог телепортировать этот Змееносец, может быть, в сами Топи. Поэтому отказался.
— Ходить здесь одному, пока ты не наш ученик, небезопасно. Позволь я хотя бы перенесу тебя за пределы Кольца.
Габриэль хотел возразить, но в этот момент понял, что стоит один на пороге Коброго Леса.
В ветвях леса шептались ночные духи.
А может, просто ветер и листья.
Габриэль шёл, опьянённый, одурманенный, шатался, хватаясь болящими ладонями за стволы, поросшие плесенью и грибком. Шёл, по пояс утопая в высокой колкой тропе. Лес кишел змеями. Они шуршали под прелыми листьями и прятались у корней кустов. Пугливые создания, мелкие и очень шустрые. Габриэль боялся и ступал осторожно, раздвигал травы, словно плыл, и смотрел себе под ноги. У корней трава была иная. Терпкая, дурманящая, в ней было что-то похожее на мокрые комья волос и замёрзшие слёзы. Улитки качались на травах и бились друг о друга панцирными скорлупками. Габриэль осторожно наступал на тёмные просветы земли.
Туфли хлюпали. Лес сомкнул ветви над головой, плотный, живой, он дышал листьями и почвой, хватал Габриэля за платье и вплетал в его волосы мелкие зелёные веточки, награждал, а может, присваивал. Наверху пели звёзды. Они рассыпались там, на плотных кронах, и сверкали как жемчуга. Отсюда их не было видно.
Холод разлился внутри не-волшебника. Горели ладони, но боль их была во благо: она лелеяла, наказывала, отвлекала. Он всегда был один. Всегда. Вечный узник богатого дома, живший в равнодушии отца и тихой ненависти прислуги.
Его никогда не любили.
А он любил. Так сильно, как болели сейчас ладони.
— Я занят. Не хочу тебя видеть. Уйди.
Откуда шёл этот холод, что резал как лезвие клинка?
Отец все дни проводил в лаборатории. В ней ел, в ней умирал. Из неё вышвырнул Габриэля, Габриэль споткнулся и больно упал. Дверь с тяжёлым стуком закрылась.
