— Ты — ничтожное обездаренное существо. Скорей бы избавиться от тебя, змеёныш.
Чак дурел от запаха трав и земли, нырял под корни деревьев, то пускался вслед за каким-нибудь мелким грызуном, что едва уносил от него ноги. Стоило змею догнать грызуна, змей оставлял его — за слабой жертвой охотиться скучно.
Габриэль вспоминал, как рука, пахнущая химикатами, схватила его за волосы и с силой ударила лбом об стену. Боль была настоящей. Из носа пошла кровь. Габриэль тихо спросил, за что ему это.
Тяжесть воспоминаний потянула его к земле, не-волшебника внезапно вырвало в кусты, и он шатнулся, поражённый ужасом глубин памяти. Откуда все эти мысли, откуда внезапная тошнота и эта муть в голове?
Желудок опустел, но неприятно тянул. Тошнота отступила и разум прояснился. В лесу стрекотали ночные насекомые. Габриэль огляделся, словно вдруг протрезвел, словно очнулся от мутного сна и поймал себя на сомнении, что всё вспомнившееся им происходило на самом деле.
Зачем отцу так жестоко бить его по голове?
Лживый морок отдалился, и к Габриэлю вернулась истина.
Отец собирает волосы в косицу, прощается и уходит на несколько дней, а Габриэль все эти дни слоняется по пустому дому, звонит, пишет. Ответ приходит, но чуть позднее. А потом, ночью…
— Проснись! Привет. Проснись, проснись…
— Мм?… Что ты… когда ты приехал!?
Он был в плаще, мокром от дождя. И руки его были очень холодные. Всё, что он успел сделать, вернувшись: разуться в прихожей и подняться сюда, минуя прислугу и Тину. В темноте Габриэль видел лишь силуэт, сидящий напротив кровати. Габриэль привстал на локтях. Отец вдруг прошипел строго:
— Который час, Габриэль! Почему ты не спишь?
— Меня разбудили.
— Кто посмел!? — он до смеху был строг.
— Ты! Ты посмел!
Габриэль смеясь полез обниматься и тут же промок от его сырого плаща и мокрых волос, замёрз, и по рукам побежали мурашки. От отца пахло сыростью и одеколоном. Он дышал Габриэлю в шею и обнимал так крепко, что ныли рёбра.
Из каждой командировки отец возвращался со сладостями, и в первую очередь стремился попасть в комнату Габриэля. Даже промокший насквозь. Даже ночью.
Воспоминание, посетившее его в кабинете Сэликена, было извращённо.
Габриэль вспомнил и историю с выброшенным обедом. Как принёс обед отцу в лабораторию, поставил на место котелка. Для этого котелок пришлось немного подвинуть, а Раймон случайно налил химикат в тарелку. Именно по этой причине обед пришлось выбросить, а Габриэль ушёл на кухню за новой порцией — никто не выставлял его вон. Дверь тогда хлопнула от сквозняка.
А удара головой об стену и вовсе быть не могло. Как и тех резких слов.
«Меня заколдовали, — понял Габриэль, — в то угощение было подмешано зелье, искажающее воспоминание».
Тошнота отступила, организм сам пожелал отвергнуть заражённую колдовством еду.
Он любил. И его любили. Один, нет, два человека — точно.
Теперь Габриэль думал о том, что его бедный отец не сомкнёт глаз, пока Габриэль не вернётся. Будет ждать у окна, запершись в кабинете. Погасит свет, чтобы все думали, что он спит, а сам сядет за стол, уткнётся в кислородную маску, уставится на дорогу, освещённую тусклыми фонарями, в надежде, что на ней из тумана вот-вот проступит фигурка.
Представляя это, Габриэль то ускорял шаг, то замедлял, понимая, что даже если он побежит, это ненамного сократит время его отсутствия.
Соблазн применить заклинание мелькал впереди белым змеиным хвостом. Наравне с ужасом, что Габриэль теперь один из тварей.
«На меня действует Белый Шум, — думал он, — значит ли это, что я стал тёмным магом? Ведь обычный подзывной змей не должен причинять дискомфорта хозяину. А мы с Чаком связаны. Я вижу, что видит он».
Мысли сгущались, пронизывали студёным ветром, утягивали в мягкую грязь узкой тропы. «Неправда», — отвечал им Габриэль, а белая молния змеиного хвоста насмешливо маячила впереди. Ветвистый тоннель уводил в сумрак.
«Почему Двуликая не дала мне змея с даром целительства? Может, она хотела, чтобы я попал в Кобру, выучился и прошёл ритуал? Может, это была и не она вовсе? Или она, но обернулась ко мне тёмной своей стороной? И теперь я часть зла, из-за которого мой отец умирает. Что он скажет, когда узнает?»
Проклиная слабое тело, Габриэль опустился на землю и сомкнул ресницы, чтобы немного отдохнуть, а затем снова продолжить путь. Его фигурка, такая крохотная по сравнению с вековым дубом, беззащитно расположилась на корнях, а длинные белые волосы лежали на плечах сырыми тяжёлыми прядями, осыпанные лиственной трухой, ветками и былинками. Змей оказался рядом, стоило Габриэлю о нём подумать.
— Ко мне, малыш.
Габриэль изобразил в воздухе руну света.
С кончиков пальцев не сорвалось ни искры. От движений успевшие подсохнуть корки потрескались, и вернулась боль. Габриэль нарисовал ещё несколько формул, которые знал, но магия не дала света. И только на руне телепортации на кончиках пальцев засветились огни. Сквозь корки сочилась кровь. Руки так изнемогли от движений, что Габриэль опустил их на колени.
