Оглядываясь назад и резюмируя все вышеизложенное, видно, что бурный и тревожный путь мой и моей дочери Тани от Петрограда до Буэнос-Айреса был полон приключений, тяжелых и критических моментов, часто угрожавших нашей жизни. По простому подсчету смертельная опасность за это время была рядом с нами двадцать раз. Ровно двадцать раз наша жизнь была на волоске от смерти. Вспоминая этот многострадальный, полный смертельной опасности путь, с трудом веришь, что все это было настоящей действительностью. Если бы мы все это не сами пережили и испытали, а кто-то рассказывал бы нам, мы не поверили бы, что в жизни может иметь место такая Одиссея. Особенно тяжелым физически и морально был путь от Шопрона до Тироля. Этот путь, длиною около пятисот километров, я и Таня, за малыми исключениями, прошли пешком за один месяц. При этом мы не только шли пешком налегке, без вещей, но еще и тянули вдвоем тяжелый воз, четырехколесную тележку, нагруженную вещами и провиантом, общим весом около двухсот пятидесяти килограмм, не считая самой тележки, которая весила не менее ста двадцати — ста пятидесяти килограмм. Если бы местность, по которой мы шли, не была гористой, то с этим можно было бы мириться, но местность была сплошь покрыта горами, оврагами, ручьями и речками, заповедными дремучими лесами… Это были Альпы — Hochsch Альпы[1539] — 2372 метра, Totes Альпы[1540] — 2124 м, Kaiseralp’ы[1541] — 2344 метра высоты и другие.
Мы шли и тянули за собой воз, а где нельзя было тянуть — толкали: Таня шла впереди и тянула за дышло, а я сзади толкал воз руками и тяжестью всего тела. Тележка была сделана для упряжки пары лошадей, а мы везли ее, как ручную. Таня шла в легких городских туфлях на низких каблуках, ноги у нас обоих были натерты, и под конец похода из пяток сочилась кровь. Перевязочных средств не было никаких. Особенно труден был путь в Тотес Альпах, где дорога шла почти отвесно по крутым горам. Мы двигались здесь буквально по метрам: с неимоверными усилиями толкая воз три-четыре метра, мы подставляли под колесо камень, чтобы он не скатился назад, и минуты три-четыре отдыхали. Потом шли дальше. Таким черепашьим шагом мы ползли вперед.
В течение всего похода мы под сильным нажимом красных должны были идти обязательно каждый день, не задерживаясь для длительного отдыха. Останавливаться было нельзя, так как красные шли по пятам, в пяти-шести километрах от нас. Питание наше было мизерно, скудно и совершенно недостаточно при той тяжелой физической работе, которую мы выполняли. Мы буквально голодали. То, что мы купили еще в Венгрии, мы держали, как стратегический резерв, на вторую половину похода, но, как было указано выше, и эти скудные запасы у нас украли услужливые югославские беженцы. Мы питались три раза в день: утром — картошка и чай; в полдень — чай и картошка; вечером — снова картошка и чай. Хлеба за весь поход не было и в помине. И так было каждый день, без исключения. Австрийские крестьяне нам не только ничего не давали, но не хотели ничего и продать, оправдываясь тем, что у них тоже ничего нет. Однажды мы поздно вечером пришли в немецкую деревню, где в каком-то доме семья из двенадцати человек сидела за ужином. На стол были поставлены три большие миски с молоком, картофелем и галушками, все ели из одной и той же миски, черпая еду ложками. Кончив есть, хозяйка от щедрого сердца предложила оставшиеся объедки нам. Как мы ни были голодны, но от такого угощения вежливо отказались, сказав, что только что поужинали.
Если наше питание не выдерживало никакой критики, то с ночлегом было еще хуже. Мы неизменно спали в конюшнях и коровниках вместе со скотом. Специально для нас одну корову выводили из стойла, освободившееся место немного вычищали, давали горсть полусвежей соломы, и наше отдельное купе в спальном вагоне было готово. Спали в верхней одежде, не снимая шуб, во-первых, потому, что ночи в горах были очень холодные, а во-вторых — в непосредственной близости красных раздеваться было опасно. Вставали с петухами, в четыре-пять часов утра, когда коров выгоняли на пастбище, и они поднимали такой ужасный рев и мычание, что спать было немыслимо.
Нормального купанья или бани мы не имели за все время похода. Только когда наступал хороший солнечный день, мы сворачивали с дороги в лес, останавливались у какого-либо горного ручейка, завешивались одеялами и платками и по очереди мылись, обливаясь как лед холодной, ключевой водой, служившей для нас всем: ванной, штранд[1542] и купаньем.