Неужели до нее не доходит? Сколько, блин, можно оправдывать его пребывание в нашем доме? Это, на хрен, не любовь. А болезнь. Они с отцом на пару больные, только я в их безумии больше не участвую.
— Тогда умри, — вот и все, что я ответил.
— Пусть убирается, Мэри! — распорядился папаша. — Вернется, поджав хвост! Бесполезный болван! Да он дня не проживет сам по себе.
— Заткнись! — Всплеснув руками, во все горло завопила мама. — Просто заткнись! Это ты во всем виноват! Ты погубил мою жизнь! Ты губишь моих детей! Ты чертов сумасшедший...
Удар был таким стремительным, что я даже не успел среагировать.
Отцовский кулак угодил маме в лицо, и она рухнула, как мешок с картошкой. Мама распласталась на полу, как случалось уже миллион раз в миллионе других скандалов на этой гребаной кухне.
— Думаешь, можно так со мной разговаривать? — рычал отец, возвышаясь над ней. — Да ты хуже их всех, ты, чертова шлюха!
— Убрал руки от моей матери! — повинуясь инстинкту, заорал я и, отпихнув негодяя от распростертого тела, бросился к ней. — Мама.
У меня оборвалось все: голос, самообладание, сердце. Оборвалось и разбилось на тысячи кусочков. Я опустился рядом с ней на колени, глубоко задетый тем, что она боялась моего прикосновения не меньше, чем его, хотя я всю жизнь только и делал, что пытался ее защитить.
— Просто уйди от него. — Я откинул волосы ей со лба и поразился тому, насколько она похожа на Шаннон. Такая же испуганная, уязвимая. — Мы что-нибудь придумаем, хорошо? Мы справимся, но мы не можем здесь оставаться. Я позабочусь о тебе.
— Да кем ты себя воображаешь, черт побери? — С перекошенным от ярости лицом отец метнулся ко мне и стиснул огромной пятерней мою шею. — Думаешь, ты все знаешь, сопляк? Думаешь, ты лучше меня? — Его хватка вызвала целый шквал жутких воспоминаний. — Думаешь, можешь забрать ее у меня? — Навалившись всей своей массой, он заставил меня опуститься на колени. — Никуда она не пойдет! — Увеличив натиск, отец плашмя прижал меня к полу. — Я говорил, что научу тебя хорошим манерам, неблагодарный мелкий говнюк!
Совершенно, на хрен, беспомощный против его габаритов, я ткнулся носом в кафель, пока отец давил на меня всей тушей.
— Думаешь, ты уже мужчина, сопляк? — Его колено уперлось мне в поясницу. (От боли в искалеченной спине из горла чуть не вырвался крик.) — Так покажи своей матери, какой ты мужчина, поплачь теперь, как щенок!
— Прекрати! — взмолилась мама. — Оставь его, Тедди!
— Да я больше мужчина, чем ты, — выдавил я, тщетно стараясь приподняться с пола, к которому меня буквально пригвоздили.
— О, вот как? — Отец с кровожадным смехом схватил меня за волосы, запрокинул голову и приложил лицом о кафельный пол. — Да ты просто кусок дерьма, мальчишка!
На мгновение я ощутил странное непоколебимое спокойствие, а потом лицо взорвалось болью, во рту возник хорошо знакомый металлический привкус крови.
Я сплюнул красный сгусток и, собрав волю в кулак, заерзал по полу в тщетной попытке высвободиться.
Распаленный отец снова запрокинул мне голову и шарахнул головой о кафель.
Потом еще и еще.
Снова и снова.
— Отпусти его! Тедди, ты же его убьешь!
Сознание стремительно угасало.
— Вот и хорошо! А ты будешь следующей, шлюха-предательница!
Боль проникала в каждую клеточку. Под шквалом ударов переносица хрустнула и свернулась набок. Однако я испытывал подобие облегчения от мысли, что скоро все закончится.
— Это все, что ты можешь? — оскалился я, не переставая яростно сопротивляться. Пусть не рассчитывает на мою капитуляцию. Для этого ему придется меня убить. — Теряешь хватку, старик!
Положить конец кошмару можно лишь двумя способами. Либо он меня прикончит, либо я его. Если отец возьмет верх, хотя бы отдохну. Обрету покой.
В бешенстве я продолжал брыкаться, подначивать его, продолжал, на хрен, биться, пока мне не удалось извернуться и повалить его на пол. Однако силы были на исходе, их не осталось для полноценной борьбы.
В отчаянной схватке за жизнь я старался бить как можно больнее, однако руки точно налились свинцом. Стоило огромных трудов шевелить ими, уже не говоря о том, чтобы нанести нормальный удар.
Сломив мое жалкое сопротивление, отец уселся на меня верхом и стиснул огромной ладонью горло, перекрыв доступ кислорода.
До меня доносился плач ребятни, мамины стенания; я знал, что Шаннон нуждается в помощи, однако думал лишь о своей девушке. О том, сколько страданий ей причинил, в какие жуткие истории впутал. По щекам заструились слезы, тело обмякло.
«Люблю тебя, — билось в голове. — Прости. Я попытался».
Мне хотелось закрыть глаза. Перестать существовать. Но тут сквозь пелену что-то привлекло мое внимание.
