Со временем обязанностей прибавилось.
Рождались новые дети, удары становились все болезненнее, а мама все больше выпадала из жизни.
Свет в ее глазах постепенно мерк, пока не погас окончательно.
Мне оставалось только смотреть.
Беспомощно наблюдать, как мама превращается в привидение.
Процесс растянулся на много лет и закончился совершенно внезапно.
К моим двенадцати годам ее не стало.
И меня тоже.
Сломанные кости срослись, шрамы поблекли, организм окреп.
В период полового созревания я обрел утешение в девушках.
Точнее, ни разу не обрел.
Просто не отказывался от секса, если его предлагали.
Как и от наркотиков.
Если что-нибудь заведомо губительное шло мне в руки, я принимал такие дары с распростертыми объятиями, наплевав на последствия.
На сеансах терапии мне внушали, что это — форма самоистязания.
Я молчал.
Мне диагностировали посттравматическое расстройство.
Я снова не отреагировал.
Меня клятвенно заверяли, что я не виноват в ее смерти.
Мне обещали светлое будущее.
По ночам, страдая от дикой ломки, я сжимался в комок и думал о ней.
Той, из-за кого не опускал руки.
Ее лицо.
Ее снимок в моей наволочке — вот все, что я взял из дома.
Я забрал с собой ее одну.
Ее одну день за днем умолял дождаться меня.
Хотя умом понимал — без меня ей будет лучше.
Я утянул ее в трясину, добился, чтобы она пристрастилась ко мне, как к наркотику.
А потом оставил — беременную нашим ребенком.
Вот оно и случилось. Я сломал ей жизнь, которая толком не успела начаться.
Выходит, я ничем не лучше его.
Я поступил с Моллой так же, как мой отец с матерью много лет назад.
Однако она продолжала бороться за меня.
Несмотря на шторм, гребаный пятибалльный ураган под названием «моя жизнь», Моллой была рядом, не ставила на мне крест, хотя сам я поставил его уже давно.
Она понимала меня, как никто.
Принимала таким, какой есть.
Ради меня самого.
Я так долго старался ее оттолкнуть, а когда перестал, все произошло легко и непринужденно. Быть с ней — как дышать. Человек не осознает, насколько важен для него кислород, но, лишившись его, умирает.
Моллой была для меня как воздух.
Была неотъемлемой частью моей жизни.
Без нее все казалось чужим.
Чтобы не потерять ее, я готов был торчать тут до посинения.
Любопытно, если меня запрут на год-два, может, обо мне все забудут? А я последую за мамой, где бы она ни была.
На сеансах терапии мне советовали записывать свои чувства, но, сказать по правде, я не знал, с чего начать.
В голове все перепуталось настолько, что я уже не отличал искренние эмоции от навязанных.
Перед глазами была только она.
118
ЗУБРЕЖКА И ЗАРОКИ
ИФА
«Еще увидимся, Моллой». «Я вернусь. Ради тебя. Ради вас обоих».
— Ифа, хватит считать ворон! Сосредоточься.
Голос Кева вернул меня к реальности. Я подняла голову от тетради, в которой выводила каракули, и обнаружила, что брат, сидящий напротив за кухонным столом, выжидательно смотрит на меня.
— Ты хоть слово поняла из того, что я целых два часа пытаюсь тебе втолковать?
Врать не было сил.
— Нет.
— Ифа, — горестно вздохнул Кев, — тебе нужен аттестат. Ты не можешь завтра на экзамене разрисовать каракулями всю свою работу по английскому.
— Но мои рисунки такие милые, — ответила я, добавив маленький смайлик к своему последнему творению. — Посмотри на этого прелестного маленького паучка в его паутине.
— Уверен, прелестный паучок здорово впишется в детскую, — сухо отозвался Кев. — Но экзамены он за тебя не сдаст, а сдать их надо, помнишь?
— А смысл?
Что скрывать, учеба — мое больное место. Мы с братом заключили шаткое перемирие, и он пытался искупить вину, взяв на себя роль репетитора, однако наши отношения по-прежнему оставляли желать лучшего.
— Мы оба понимаем, что аттестат мне не светит. Слишком большой объем информации, слишком сжатые сроки.
Если честно, за три дня я прочла больше, чем за восемнадцать лет.
Зубрежка превратилась в лютый кошмар, и, хотя педагог из Кева получился отменный, дело не сдвигалось с мертвой точки, потому что я не могла думать ни о чем, кроме своего парня.
С похорон прошло три недели. Три недели, как Джоуи уехал в реабилитационный центр, однако для меня время словно остановилось на том самом дне. Дне нашего расставания.
С Джоуи не было связи, и это меня убивало.
Зато Эдель Кавана звонила каждую неделю. Она и рассказала, что в рехабе запрещено пользоваться мобильными. Согласно политике заведения пациенты не могут общаться с внешним миром, пока у них не наметится прогресс в лечении.
— Тебе всего-то нужно набрать проходной балл. — Кев отложил карандаш и потянулся за очередным учебником. — Минималку ты точно вытянешь, Ифа. Даже не сомневайся.
— А если нет?
