Изменить 6-го полностью

— Не ошибаюсь. — Мама схватила меня за руку. — У тебя проблема, сынок. — Она с содроганием выдохнула и продолжила: — Ты снова взялся за старое, не отрицай. Я нашла у тебя в джинсах пустые пакетики.

— Ты бредишь, — сощурился я.

— Не ври! — рявкнула мама. — От тебя на милю разит травкой.

— Ну курнул пару раз. Бывает, блин.

— И?

— И ничего, — огрызнулся я. — Все, мам, отвали.

— А это что? — Она достала из кармана треснутый корпус шариковой ручки.

У меня скрутило желудок, но я быстро сделал невозмутимое лицо, слишком презирая себя, чтобы сознаться, тем более перед ней.

— Похоже на сломанную ручку.

— Да ну? А по-моему, похоже на самодельную соломинку. — Мама швырнула улику на кровать. — Я, может, и не гений, но тут и мне понятно, что для травки она не годится.

Я непринужденно пожал плечами:

— Даже не знаю, что сказать, мам.

— Для начала объясни, куда пропадают мои таблетки? — потребовала она со слезами на глазах. — Ты так долго держался. Месяцы, Джоуи, месяцы! А теперь? Обратно на исходную? Зачем ты себя губишь, Джоуи, зачем?

— Я хоть раз тронул тебя пальцем? — прорычал я под оглушительный стук сердца и высвободил руку. — Или Шаннон? Или мальчиков?

— Речь не о том, страдают ли от тебя другие, Джоуи. От твоей зависимости страдаешь в первую очередь ты сам. Неужели тебе не жалко тратить жизнь на заведомо губительную привычку?

— Чего ты добиваешься? — рявкнул я, чувствуя, что вот-вот взорвусь. — Ты позволила этому подонку остаться, зная, что он пытался сделать с моей девушкой. В итоге ушел я. Через три дня ты обрываешь мне телефон, умоляешь вернуться и спасти тебя от него. Я возвращаюсь и спасаю. А сейчас ты вваливаешься ко мне, предъявляешь за прогулы, упрекаешь в холодности и называешь меня гребаным нариком? — Я покачал головой. — Мне самому не в кайф здесь торчать. Будь моя воля, свалил бы куда угодно, хоть в гроб, но я здесь, потому что ты позвонила. Потому что ты нуждаешься во мне. И мелкие тоже. Хотя меня тошнит от этого дома, я, блин, здесь. Если тебе это ни о чем не говорит, мне добавить нечего, реально нечего.

— Единственное, чего я добиваюсь, — чтобы ты наконец полюбил себя и перестал себя разрушать.

— Откуда взяться любви к себе, если даже родная мать меня не любит?

Мама отпрянула, как от пощечины, — наверное, я действительно хлестнул ее наотмашь правдой.

— Ничего подобного, — воскликнула она, откидывая назад волосы. — Ты ошибаешься.

— Как скажешь. — Я с трудом поднялся и потянулся за одеждой. — И вообще, мне некогда выяснять отношения. Меня ждут.

— Кто? Шейн Холланд?

Не удостоив ее ответом и не оборачиваясь, я натянул треники и худи.

— Джоуи, не уходи. — Мама поспешила за мной, когда я сунул в карман телефон, бумажник и направился к двери. — Подумай о своем будущем.

— У меня его больше нет.

— Очень даже есть.

— Нет. — Я тряхнул головой и распахнул дверь. — Он отнял у меня ее.

С сигаретой в зубах я долго сидел на ступеньках полицейского участка, убеждая себя собраться и переступить порог. Просто войти и написать заявление.

Рассказать правду.

Отец посмел тронуть Моллой и должен сидеть за решеткой, однако мои руки были в очередной раз связаны, связаны женщиной, которую я любил и отчаянно пытался защитить, и это по-настоящему убивало. В тот роковой вечер я не выдержал и сорвался, но раскаяние терзало меня не столько за наркоту, сколько за длительное молчание.

Посягнув на Моллой, отец нацелил стрелу в мое самое уязвимое место, а когда Моллой оттолкнула меня, сравнила с ним, стрела угодила мне в ахиллесову пяту.

Раненый, истекающий кровью, я забил на всю эту дичь про начать с чистого листа и прибегнул к единственному средству, способному заглушить шум.

Заглушить гребаную агонию.

Но правда была в том, что мне надоело врать.

Надоело покрывать мерзавца.

Я был сыт этим дерьмом по горло, и если мне суждено стать паршивым сыном и ужасным братом, пусть так. В тот вечер папаша открыл мне глаза. Явил истину, которую я не осознавал, пока он не ткнул меня в нее носом.

Она потрясла меня до глубины души, заставила понять: что-то изменилось во мне за минувший год и повлекло за собой радикальную смену приоритетов. Ифа Моллой стала самым важным человеком в моей вселенной.

Можно отрицать сколько угодно, но ради нее я был готов на все. Даже пойти против семьи, если понадобится. Какой бы катастрофой мой поступок ни обернулся для близких, я бы не колеблясь плюнул на навязанную мне роль защитника, только бы уберечь ее. Даже если это означало наступить себе на горло и не доносить на отца, ведь именно об этом меня просила Моллой.

Раздираемый противоречиями и праведным гневом, я проторчал перед участком до темноты, пока ярость не уступила место депрессии. И депрессия, мать ее, была гораздо хуже. Умирая внутри и пылая снаружи, я пялился на зарубцевавшиеся костяшки и внушал себе, что все в порядке.

Что мне не больно.

Что меня ничего не волнует.

Наконец, совладав с болью, я поднялся, отряхнул штаны и побрел прочь, проклиная себя за каждый шаг, отдалявший от справедливости.

48

ЧЕМ ТЫ ОБДОЛБАЛСЯ?

ИФА