— В таком, – я сделал максимально скорбное, сочувственное лицо. — Бабушка уже увидела, что вы уклоняетесь от работы. Поверьте моему богатому опыту — она всыплет вам независимо от того, вернетесь вы сейчас, или поздно вечером. Так что вы ничего не теряете, повеселившись на празднике — наоборот, это как бы компенсирует бабушкины… недовольства, — улыбнулся я самой доброжелательной и невинной улыбкой, которую только мог изобразить.
Лицо дяди перекосилось — на нем промелькнули ярость, страх, сомнение… а потом робкая решимость, даже радость!
— Вот чёрт, — удивлённо выругался он. — В самом деле — один раз живём! — и тут, оглянувшись в сторону дома. заметил там какое-то движение.
Это была бабушка.
Дядя Себастьян стремительно впрыгнул в глайдер.
— Запускай скорей! — выкрикнул он, спешно нажав на кнопку закрытия двери, а потом спрятался на полу и не садился в кресло, пока глайдер не отдалился от Фостер-сити на безопасное расстояние.
***
Закрытая часть мероприятия проходила в небольшом поселке, собранном из типовых жилых блоков невдалеке от входа в шахту. Судя по малому количеству глайдеров на парковке, в основном тут собрались местные, либо те, кто не планировал в ближайшее время отсюда улетать.
День и вечер выдались теплыми, ведь у нас тут, в отличие от Земли, в самом разгаре лето. Поэтому все веселье проходило на улице.
Собралось не меньше пары тысяч человек. Между жилыми блоками были натянуты треугольные флажки на веревках, и переливались разными цветами гирлянды. На поляне, которую кто-то в шутку обозвал городской площадью, стояло две внушительных по размеру цистерны, похожие на топливные, а рядом с ними почему-то толпились люди с кружками. Чуть поодаль, между самыми высокими блоками из контейнера построили импровизированную сцену, которую освещали прожекторы. Там стояли люди с инструментами и играли.
Пахло барбекю, а еще чем-то сладковатым, рыбой, углями и тем, что люди пьют. Люди танцевали, пели и ели, а кое-где уже даже и дрались — но не всерьёз, а как-то по-дружески, под радостные возгласы толпы «nu dai emu, dai!».
— Что за странная музыка? — спросил я, когда мы приблизились к площади.
— Эх, молодежь, — вздохнул Кукурузный Эйб. — Это хард-рок. Классику надо знать, Марти. И чему только в школе учат?
— А уже ничему, — улыбнулся я и попытался найти отца.
Вдруг музыка смолкла — заиграла другая. Запел тонкий — похоже, девчоночий — голос. Кажется, девочка пела на русском, насколько Ник успел познакомить меня с языком. Тонкий, пронзительный голос завораживал, притягивал… вселял какую-то надежду, что ли. И это при том, что слова так и оставались для меня загадкой.
На русских песня подействовала ещё сильнее. Те, кто толпился у цистерны, повернулись в сторону сцены и застыли с кружками в руках. Танцующие и дерущиеся тоже остановились. Только что проведших хук справа и отправивший в нокдаун своего противника, русский уже поднимал его и разворачивал к сцене, где в белом космокомбинезоне стояла девчонка, на вид совсем еще мелкая, бесконечно младше меня… ну, то есть, года на три.
На этой самодельной сцене она казалась совсем крохотной. Лучи от прожекторов спускались по обе стороны от неё и казалось, что они образуют большие светлые крылья. Вот так, наверное, и выглядят ангелы. Значит, пастор Джефф прав, и они существуют? Девочка пела так, что в душе все переворачивалось, но хотелось слушать её дальше, слушать и слушать. Люди вокруг начали ей подпевать. Они не горланили во всю мощь, не пытались перекричать её спьяну, не старались блеснуть своим голосом. Нет. Все они пели очень осторожно, тихонечко, словно боясь испугать, спугнуть песню. Мне вдруг захотелось заплакать, отчего я даже обозлился на себя, но тут же сам себя и простил, потому что, слушая её, невозможно было сердиться, обижать или обижаться.
— … ya nachinau put’, — допела девочка. Все вокруг стихло. Я мог расслышать дыхание людей, стоящих поодаль. Вот уж на самом деле пронзительная тишина — и слезы, слезы на глазах у людей. Даже мужчины стояли с красными глазами, из которых текли скупые слезы. Никто не стеснялся, не скрывал эмоции.
Лица у всех какие-то одновременно и грустные и радостные. Какие-то oduhotvorennоe, как называл это состояние Ник. Или еще, как он там говорил? Ах да, svetlaya pechal’ — это когда грустно, но по-хорошему. Никогда я его раньше не понимал, ведь же: не может быть одновременно грустно и весело! Но теперь я понял, что так бывает.
Девочка поклонилась, и это словно пробудило всех ото сна. Толпа стала аплодировать, что-то выкрикивать и затем повторять одно и тоже слово. Я удивился — зачем они кричат про наше старое космического агентство, которое ещё в пятидесятых с потрохами купила «Конкордия»? Причины выкрикивать «НАСА!» я не видел. Но потом Ник объяснил мне, сдерживая смех:
— Никакое не НАСА, Марти. Ну, рассмешил!.. Это имя - Nastya. Сестру мою так зовут.
Под дружные крики девочка снова поклонилась, помахала всем рукой и спустилась со сцены, исчезнув где-то за блоками строений. Я уж было побежал за ней, не особенно понимая, зачем — но тут услыхал голос отца:
