– То есть?– Мама не прервала своего занятия, ее голос был рассеянным. Она думала о чем-то. Быть может, о том, что варить на ужин.– Опять долбился кто-то?
В списке обязательных правил, которые родители разработали для Игоря перед тем, как он пошел в первый класс и стал самостоятельным, фигурировало также это: не открывать двери кому бы то ни было. Даже если нагрянет полиция с обыском. Только полиция с обыском вряд ли нагрянет, а вот для разных аферюг – продажников, агентов негосударственных пенсионных организаций, просто вороваек,– день – излюбленное время. Когда дома – только пенсионеры и дети. Так что Игорь привык по вечерам невзначай упоминать: сегодня долбились два раза – не открывал. Сегодня долбился один, очень настойчиво,– не открывал. Сегодня приходили, звонили в дверь, потом что-то бубнили из-за двери,– не открыл.
– Не… Дома был…– Игорь не воспользовался последним, данным ему судьбой, шансом. Слишком уж задел его самолюбие тот последний смешок, который он услышал, прежде чем посторонняя тетка убралась. Это было вилами по воде написано, что угорали над ним, да и чего над ним угорать, по сути: он пришел из школы и сидит теперь. Но мнительная натура Игоря решила иначе.
В руках у мамы напоследок остался кочан капусты, и она прикидывала, куда тот пристроить. Она уместила капусту в ящик для овощей, придавив лежащую там морковь, задвинула ящик. Закрыла холодильник. Взглянула на Игоря.
– Игорь, чего темнишь? Выкладывай уже, не юли. Дурная привычка, искорени ее. Есть, что сказать,– говори, не темни.
Ее голос перестал быть рассеянным, и Игорь внезапно испугался. Он вдруг допетрил своим куриным котелком, что корабль дал крен, и теперь его фиг выровняешь, он так и будет крениться, пока не черпнет воду и не утонет. Единственный выход – бежать следом за крысами. Игорю мгновенно вспомнился отец: вот он стоит в дверях его комнаты перед тем, как отбыть. Только маме не говори, ладно? Мама не любит, когда дома посторонние. Так какого черта он раззявил свой проклятый рот?! Язык долгое время был врагом Игоря №1. А если это подкреплено еще уязвленным самолюбием от неожиданно услышанного смешка,– то вообще кранты, лошадь становится мустангом, и язык Игоря начинает жить своей вольной жизнью в прериях.
«Но дело не в языке, правда?»– пытался он реабилитироваться перед совестью в более поздние годы. Загадки! Они уничтожали его изнутри. Он просто не мог все оставить, как есть, ему требовались ответы. Впрочем, в тот миг на кухне, глядя на мамино лицо, как она стоит перед холодильником, еще не успев переодеться после работы в домашнюю одежду, Игорь осознал, что уже не хочет ответов.
– Да низнай,– неопределенно ляпнул Игорь. Он попытался это сделать, хотя понимал, что уже поздняк метаться. Он попытался сбежать с тонущего корабля вслед за крысами.
– Игорь, сказал «А», говори и «Б»,– подбодрила мама с улыбкой, которая Игорю показалась совсем невеселой.
Он съежился на кухонном стуле, перестав болтать ногой.
– Ну… Папа был дома, когда я пришел со школы. И еще какая-то тетка. Я ее не видел. Туфли только видел. И слышал.
Ему уже было глубоко по барабану, чьи же это туфли навестили их прихожку сегодня с утра. Он просто хотел, чтобы ничего этого не было, чтобы его рот оставался на замке, чтобы Михалыч никогда не умирал и здравствовал тыщу лет, чтобы Игорь не нагрянул сегодня из школы пораньше. Он бы оттрубил положенные сегодня пять уроков, вернулся бы домой в положенный по регламенту час. Потом уселся бы у окна, обложился бы подушками, поставил бы ноут на колени и читал бы до глубокой ночи.
Мама молча изучала его, по-видимому, обдумывая услышанное. А Игорь вдруг вспомнил о том, о чем ему рассказывала бабушка незадолго до переезда в деревню. Она рассказывала ему очередную историю, она рассказывала о Кабе. Рассказывала о Криве, рассказывала о волшебном камне, на котором что ни высечешь – все сбудется. Но не камень исполнял желания, камень тут не при чем, бабушка это понимала, и Игорь понимал. Желания исполняла та, кто похоронен под камнем с незапамятных времен.
Каба.
И он взмолился. Мысленно он воззвал, что было сил, он напряг каждый нерв, каждую клеточку; внутри себя Игорь Мещеряков истошно вопил, вознося крик к небесам, или же глубоко под землю. Если ты есть… если ты действительно существуешь и лежишь где-то под камнем,– услышь меня! Пусть все изменится. Пусть время вернется назад. Пусть Михалыч оживет и отправится на урок истории. Пусть Игорь пробудет в школе до обеда, а когда вернется – дверь в родительскую комнату будет открыта, какой он и запомнил ее с утра, когда брал в комнате зарядку.
Игорь отчетливо понимал условия игры; он знал, что и он должен будет потом что-то для нее сделать. Но ведь за первые несколько желаний Каба просит какую-то ерунду. Быть может, она попросит его сгрести хлебные крошки со стола и отдать ей. Или надыбать на улице голубиное перо и отдать ей. Или вырвать из книжки страницу и отдать ей. Черт, да все, что угодно, хоть всю книжку, хоть ноут. Пусть она приходит во сне и просит, но только пусть все изменится теперь.
