Рисунки сильнее слова. Многократно. Тысячекратно. Они как новые терабайтные диски в сравнении с ветхозаветными дискетами. Именно поэтому книга стоит тысячу рублей, а картина – тысячу состояний. Кто-то знает правду про проемы, они составляют «Клуб Х». Они знают, что могут попросить, и их желание исполнится, их прельщает достаточно честный характер сделки, а что до нарастающих обратных хотелок… Что ж, у них достанет власти, денег, положения в обществе, чтобы не копить собственные долги. В отличие от «богобоязненных» людишек, вымаливающих себе блага, а потом – прячущихся от кредитора и делающих вид, что ничего никому не должны. Члены «Клуба Х» скупают оригиналы, оставляя на потеху публике прекрасные копии. Но – всего лишь копии, понтовые картинки, ретроспективу – это не проемы в иные миры, это не путь к Кабе. Оригиналы хранятся в подвалах и комнатах-сейфах.
Обладатели этих картин смотрят на них часами. Они изучают каждый миллиметр, вглядываются в каждый штрих, в каждую мимолетную тень, пытаясь увидеть, разглядеть, призвать. И страж приходит. Каба приходит к ним. Она говорит им, что они могут пожелать все, что угодно, но и они тоже должны будут кое-что сделать. И тогда развязываются войны, рушатся биржи, случаются экологические катастрофы, меняются формы государственного управления, вспыхивают бунты и революции, происходят покушения и исчезают целые животные виды. Потому как желания этих людей очень высоки, по ним и расплата.
Игорь Мещеряков не стал чесать языком в кабинете Петрова в тот день, когда они рассуждали об источнике всего и о том, откуда что пошло, что служило первопричиной. Видит бог, он уже достаточно наболтал, Игорь проклял свой язык и давно уже посадил его на цепь, к счастью это или к несчастью. Но он знал, кто придумал писателей. Их придумали художники. Придумали и нарисовали, открыли портал, и Каба сделала так – появились писатели. Писатели взяли в руки перья, засели за папирусы и переняли эстафету, наводняя мир вещами и явлениями, понятиями и ценностями, некоторые из которых – истинные, но большинство – нет. Потому что они тоже должны были что-то сделать для Кабы, и в этом состояла их плата, плата за жизнь, плата за существование, плата за возможность писать, плата за то, что художники поделились с ними музами, и теперь писатель тоже может слышать их шепот, тоже может испытывать инсайт.
Очень долго, все время существования мира, эти две силы – образ и слово – шли бок о бок. Но сила образа осталась превалирующей.
Картина выглядит повседневной, она обрамлена деревянной рамкой, она предлагает беглому взгляду незатейливый сюжет. Поле роз с высоты птичьего полета. Причал и дюжина кораблей, потрепанных пережитым штормом. Прогулочный парк и силуэты дам, прячущихся от солнца под зонтиками. Облака, задумчиво бреющие над церковными куполами. Но там, внутри,– в самой глубине парка, у фонтана, в сердцевине цветка, во взмахе прогулочного зонтика, в зрачках портретируемого вельможи, среди бесчисленных церковных фресок,– она там. Каба. Если остаться у картины на ночь, и рядом никого нет, все ночники погашены, лишь одна свеча тревожит тьму неверным пламенем; если вглядываться в картину до рассвета, – можно увидеть ее. Порыв ветра вдруг откинет ветвь кустарника, и в тени рощи мелькнет ее смутная фигура. Среди голых скал, над которыми парит орел, между двумя валунами она вдруг выйдет на миг на солнце, чтобы приветственно кивнуть, показывая, что она готова выполнить любое желание, стоит лишь произнести, а в следующую секунду – вновь безлюдный гористый пейзаж, и никого нет. Глаза человека на портрете на короткий миг наполнятся ужасом, в них сверкнет ее отражение. И стоит лишь раз ее увидеть, будешь слышать ее шепот вечно. Она будет спрашивать темными бессонными ночами, наполненными поруганными иллюзиями, растоптанными надеждами, болью от саднящих ладоней, страданиями от насмешек соловьев, слезами от бесчисленных неудач, – она будет предлагать свою помощь; и ты попросишь ее. Попросишь, охваченный сиюминутным отчаянием, попросишь, будучи слишком обиженным на весь мир, чтобы мыслить здраво. Ты попросишь и швырнешь на заклание свою истинную мечту, и правильные, честные книги никогда не будут написаны, полезные для человечества открытия никогда не будут совершены, все будет пожертвовано в угоду сиюминутных хотелок.
Так прожигаются мечты.
Романам предшествуют рукописи. Стихам предшествуют наброски. Трудам предшествуют черновики. Рисункам предшествуют эскизы. Неандертальцы, кроманьонцы, эректусы. Исполинские, неповоротливые динозавры. Бесформенные астероидные глыбы, простреливающие мироздание навылет. Космические бури и всепожирающие черные дыры. Однажды кто-то проверял существование на способность воплощать любые, даже самые дикие, фантазии и рисунки, творя все без разбора. Лимитов у существования не обнаружилось, оно оказалось гуттаперчевым, как нет лимитов у компьютерных технологий. Все наброски воплотились в реальности. Именно тогда на свет произошла Каба. Именно в то седое прошлое уходят корни этой сказки.
