Позже многие из черновиков и эскизов были уничтожены, многие оказались опасными для самих создателей. И это перестало. Хаос упорядочился, как упорядочиваются события и даты в окончательном варианте рукописи, как упорядочиваются все жизненные ошибки, заводящие нас в комнаты-тюрьмы. Планеты нашли свои орбиты или заняли чужие – того, что было уничтожено. Потухли вулканы, вымерли динозавры. Выродились кроманьонцы. Дальнейшее развитие мира было передано в руки писателей, зарекомендовавших себя наиболее продажными, наиболее послушными воле Кабы, наиболее подлыми и двуличными. Наиболее отформатированными. Это было безопаснее, ибо человек, способный продать душу ради искусства, будет исполнять волю того, от которого это искусство зависит. Конечно же, об этом не будет написано в книгах, а будет написано прямо противоположное, а именно – то, что человек искусства – независим. Неправильные вещи. Они повсюду.
Именно поэтому художников намного меньше, чем писателей, особенно в последнее время. Художники – корректоры существования.
Детская книжка вдохновляет сильнее, нежели произведение для взрослых. Любой потрясающей глубины шедевр забывается,– он обречен на забвение, он не выдерживает молота повседневности и натиска рутины. С годами сюжет выцветает в памяти сильнее и сильнее, пока не станет отголоском. Детская книжка не забудется никогда. Потому что в ней – не просто слова, не просто увлекательная история, в ней – картинки. В ней – печать Кабы. Слово, подкрепленное образом, обретает силу цунами. Однажды прочитанная детская сказка живет в памяти вечно; она обитает в голове, селится над левым ухом и продолжает нашептывать свою историю. Стоит лишь присесть в тенечке, отгородиться от суеты, восстановить ритмы, и можно услышать, как продолжаются приключения героев сказки. Но никто этого не делает. Потому что так можно вспомнить о собственных мечтах, от которых отвернулся, оправдывая это жизненными обстоятельствами. Иногда двери лучше оставить запертыми. А вернее – в большинстве случаев.
В 19 веке вдруг все изменилось, и с той поры процесс стал необратим. С изобретением фотографии мощь образов увеличилась втрое, ведь фото – почти идеальные копии, и они – НЕ отражение реальности, как принято думать. Это все те же двери, которые со временем каждый получил возможность иметь под рукой. Персональные двери в любом доме, и их количество только растет. Если присмотреться… Видный красавец вдруг выходит на фото подслеповатым уродцем, и иногда кажется, что у него два лица. Помпезная улица города обнаруживает на фото потеки грязи и трещины в фасадах, а в этих трещинах – кажется, что ползают черви. Невзрачная девчушка представляется принцессой с обворожительной улыбкой. Кристально честный человек выходит с физиономией глумящегося грешника. Каба намекает; она дает понять каждому, кто способен видеть, она помечает всех своих должников. Она помечает людей, города, улицы, она помечает реки, горы, деревья, памятники, даже мусорные свалки, и порой бывает так, что люди на фото выходят четкими, в то время как здания за ними – выцветают.
Эра смартфонов и соцсетей довершила процесс слияния образа и слова. Впервые возникла сила, аналогов которой не было в истории мира. Мышление человечества стало клиповым, «Клуб Х» потерял прерогативу. Образы и сюжеты стали продуцироваться со скоростью мыльных пузырей, рассеиваемых по воздуху воздушной пушкой, мир стал похож на анимационный мульт, в котором предметы и веяния возникают на пустом месте, растут и множатся, в течение считанных часов приобретая характер лавины, а потом вдруг – исчезают без следа. Таково дыхание нового мира. Этот удивительный по красоте и несокрушимый по силе сплав образа и слова,– он способен перерисовать мир наново, обратить недостатки в добродетели, законопатить бреши, исправить ошибки и упущения. Он призван вымести поганой метлой все двусмысленные, вводящие в заблуждение, морочащие литературные сюжеты, всю пропаганду, всю халтуру; и выстроить честный мир.
Иногда Игорь Мещеряков с оглядкой подумывал, что Каба – она повсюду.
Нет ничего загадочного в том, что он избегал объектива всегда, сколько себя помнил. С таким-то жизненным кредо, черт побери! Ничего из вышеупомянутого Игорь не озвучивал в кабинете психолога; это был следующий пласт, куда он не пускал никого, даже случайного друга, каким (ему казалось) стал для него Виктор Петров. Игорь не хотел в психушку. А от всего этого, от всей этой философии просто смердело психушкой; а он не хотел. Игорь всегда интуитивно чувствовал, что объектив – это перекрестие прицела, взгляд Кабы, и он каждый раз содрогался, глядя на то, как народ кривляется, обезьянничает, безобразничает перед фотоаппаратами, как люди делают селфи, строя утиные мордашенции… кому? Кабе? Это просто надо быть дебилами, ведь многие чувствуют, ведь просто не может такого быть в мире, что это видит один лишь Игорь, а если это так – ему действительно пора на покой.
Но он не хотел.
