Конечно же, он не собирался
Игорь не собирался гулять, он просто увидел лазалку и вспомнил, что тут никогда никого не бывает. Если где-то и искать одиночество или нечто похожее, то только здесь. Он сел на нее, точнее, на одну из перекладин, прислонившись спиной к перекладине повыше. Солнце одухотворяло и приводило в восторг весь остальной мир – весь, кроме Игоря. Невдалеке шастал полуденный народ, но все шли в обход, близко тропинки не пролегали, и это было главное. Игорь незаметно перевел дух, осознав, что его колбасит – физически и ментально. Мысли метались, ему было необходимо собрать их в мешок, потому что он не мог так, он не мог, когда рушатся стены, когда ломается логика и стереотипы, когда горят картины и книги. Кто-то может, а он – нет. Ему нужно отстраниться, залезть в раковину, наморщить загривок и все тщательно пережевать.
Вот лазалка… Он вспомнил, как вис на ней в детстве. Его тянуло на улицу в том возрасте, но его не привлекало общество, характеристики персонажа Игоря Мещерякова были заложены уже тогда. А лазалка – она отброс, залезь и умри, дети ее не жаловали, дети уходили в соседний двор, дети сбивались в стайки и постигали азы коммуникабельности. Редко кто составлял компанию странному типу, висящему на железной каракатице. Каракатица в основном и составляла. Лазалка была его корешом на протяжении какой-то главы его покуда жидкой книги. Теперь же она – Валентина Ивановна, учительница по физике. Она – Петров, Виктор Петрович, психолог. Сколько времени Игорь провел здесь, карабкаясь по прутьям, подтягиваясь, провисая вниз головой, просто дурачась в однюху, воображая понятную только ему игру! А сегодня он ходит в школу. Сегодня он ходит со школы. В дзюдо ходит (ходил). И назад. Каждый раз – мимо лазалки. Он проходит мимо каждый день, минимум два раза, а сколько раз он видит ее из окна, если возникает желание как в детстве поглазеть во двор! И с чем же она у него ассоциируется, эта лазалка? С детством? С летним солнцем? Со свободой? Ни с чем. Она ассоциируется у него – ни с чем. Он забыл ее, эту космическую раскоряку, которая всегда была рада его появлению во дворе, которая не портила ему кровь, не стращала будущим, не заставляла подписывать подлые цидульки, не выбивала полтинник. Она молча его встречала и молча провожала, довольствуясь малым. Он забыл ее, как очень скоро он забудет Виктора Петрова, как тетя Нина забыла своего репетитора по физике.
А это и есть будущее, сказал за спиной Виктор Петров, и Игорь едва не обернулся, но он понимал, что Петрова нет за спиной, сейчас у него никого нет за спиной, он один на один с богом из машины, который – повсюду. Это и есть – самое настоящее треклятое будущее, о котором ему все твердят, будущее под гнетом Кабы и ее обратных хотелок. Это время, когда уже не помнишь дворовых друзей. Когда меркнут самые яркие воспоминания, превращаясь в мутный кисель. Когда забываются любимые фильмы, и уже нет им места в жизни, нет времени, чтобы их пересмотреть. Когда книги заменяют соцсети, и герои старых историй умирают под сухими деревьями или уходят на кладбище под присмотром Вахтера. Когда забывается чувство бега ради бега, когда меркнет ощущение счастья ради счастья, когда бледнеет сладость первого поцелуя в подъезде, тускнеет запах пота закадычного друга, когда плесневеет вкус ветра, когда слезы высыхают раз и навсегда, и уже не можешь плакать, никогда не можешь плакать, даже теряя самых близких, и только грузишься и пьешь водку. И внутренние светофоры переключаются на красный, они истошно сигналят, пытаясь выправить ритмы, но уже слишком поздно: ты продал мечту.
