Что же он еще забыл, этот Игорь? Он помнил бабушку с дедом, он очень красиво распинался в кабинете у Петрова о том, что такое любовь. Их ли он любил? На самом деле. Помнил ли он их на самом деле? Может, он помнил исключительно себя, себя любимого, и, не желая отпускать последние крохи свободного детства, он привязал эти воспоминания к близким людям, подменил понятия? Он помнил себя, такого безоблачного, свободного от книг, от докапывальщиков, от лунатизма, от страха перед будущим, от обязательств перед Кабой, и он скучал единственно по себе, вовсе не по родным. По себе, который может чудить и фиглярствовать, и никто не поставит его за это в угол. По себе, который просыпается с улыбкой, зная, что впереди еще один чудесный день, и никаких богов из машины не существует. Себе, который может пялиться на голый зад маминой подруги, чувствуя религиозный восторг, без примеси стыда. Себе, который не следит за словами и поступками и продолжает напевать по жизни. СЕБЕ, который может, не думая, заложить деда с самогонкой, а вечером дед посадит его на колени, чтобы почитать сказку или рассказать историю. СЕБЕ, который, просыпаясь ночью, просто натягивает одеяло и переворачивается на другой бок, и ему не нужно проверять форточки, чтобы понять, в своем ли он еще мире, или ночью произошел очередной сдвиг.
А что он знал о них всех, о людях, которых «любил»? Почему дед с бабкой уехали из города в деревню перед смертью, что их толкнуло? Что чувствовала мама, когда он запросто выложил ей историю про женские духи и про туфли на низком каблуке в прихожей? Как жил отец, вернувшись с войны, уйдя в запой длиною год, и он не говорит, он никогда не рассказывает об этой войне, даже будучи в стадии номер два; он рассказывает об этом только дяде Радику? Почему Петров, который выглядит успешным, солидным, мудрым и чистым, еще сравнительно молодым, кажется таким грустным и испуганным? Думал ли Игорь о том, почему тетя Нина каждые выходные нагружается алкоголем так, что поутру даже не чувствует, что халат задрался до спины, и трусы съехали на бок? Что чувствовал Анзур Атоев все эти годы, ежедневно выходя из дома и отправляясь в школу, где его уже поджидал Димон Шиляев и Присные? Думал ли Игорь о ком-то, кроме себя самого, всего такого несчастного, преследуемого Кабой и докапывальщиками, а теперь вот – богом из машины? Сопереживал ли он хоть кому-то, хоть уличному тупому коту?
Игорь взрослел. Не по годам, не по дням; он взрослел прямо сейчас, сидя на железной перекладине под сентябрьским солнцем. До этого дня он просто рос. А сейчас – взрослел. И ему совсем не нравилось такое поганое квартетное будущее. И ему не нравился он сам. Больше всего Игорю Мещерякову не нравился он сам.
– Привет.
Он подпрыгнул и едва не завопил. И куда делись хваленые фукусимские индикаторы? Кто-то приблизился почти впритык, на расстоянии черенка лопаты, и это запросто мог быть Валера Лобов, это мог быть любой из племени Лесных Орлов, это мог быть сам Вахтер. А он сидит тут, жалея себя и лазалку, наматывает сопли.
Но это оказался не Валера, не Вахтер и не местный участковый, который решил бы поинтересоваться, чего Игорь рассиживает, вместо того чтобы идти учить уроки. Перед ним стояла девчонка чуть постарше его самого, ну или выглядящая таковой, с девчонками ведь всегда так, не поймешь. У нового персонажа оказались светлые, как у его мамы, волосы, девчонка выглядела дылдой – из-за высоченных каблуков, а также из-за того, что Игорь смотрел снизу вверх. Модель прям. Или кажущаяся таковой, с девчонками ведь всегда так, особенно в этом возрасте. Юбка девушки прикрывала ее едва-едва, короткий топ обнажал плоский девичий живот и пупок, на котором поблескивал пирсинг.
И судя по выжидательному взгляду, это именно ему она кинула свое «привет», а теперь ждет, когда Игорь ринется к ней ручкаться. Игорь ручкаться не хотел. Он изучил ее голые ноги, ее пупок, потом посмотрел ей в лицо; их взгляды встретились, внутри Игоря что-то щелкнуло, как искра между электродами. Он поспешил отвести взгляд, только сейчас сообразив, что оглядел девушку как на невольничьем рынке. Но искра случилась не поэтому. Ее глаза… Они никак не весили на 14-15 лет. Они казались глазами тети Нины. Они казались глазами мамы. Они были взрослыми, оценивающими, проникающими, в то же время ехидными, в то же время томными и жгучими. Учитывая падкость Игоря на дамочек постарше, ничего удивительного, что он взопрел.
– Привет,– недружелюбно буркнул он, бесясь от собственной реакции. Как только он отвернулся, наваждение пропало. Он мысленно выругал себя. Нашел время западать на девок. Коза как коза, ничего выдающегося. Шалашовский прикид, шалашовские глазки.
Но он знал, что это не так.
– Время не подскажешь? У меня на мобиле часы сбились. Прикинь, два часа ночи показывают.
