Майа захлопотала, собирая детям припасы в дорогу. Под нарами нашлись, завешанные шкурами сундуки. В них — сухая колбаса, мешочки с чем-то сыпучим.
Я сглотнул слюну: теперь мне ещё и есть захотелось. Да проснусь я уже или нет!
Зажмурился, потряс головой и… застонал от боли. Я всё время забывал, что лежу раненый и двигаться мне никак.
Выругался сквозь зубы. Шёпотом, чтобы «не привлекать внимания санитаров».
Особенно сильно болела грудь: слева, там, где должно бы быть сердце. Но его чёткий и ровный стук я слышал в ушах, если сильно дёргался. Значит, по рёбрам прошло. Осколок?
А разве был осколок? Ведь не зацепило же, кажется?
Ойгон вернулся в аил. Он отнимал у матери припасы и снова совал в сундук, приговаривая:
— Всё у нас есть, мама. А чего нету — охотой добудем. Сумеем найти путь через Огненный перевал — вернёмся за вами. А вы — уходите-ка в горы, прячьтесь там. Сурлан уводит своих. И Байасар.
— Я останусь в деревне, — сказала Майа. — Ему нужен уход. — Она кивнула на меня.
— Зачем тебе одержимый? — нахмурился Ойгон. — Оставь его со старухами.
— Он не одержимый! — пристыдила брата шаманка. — Говорящие с духами нижнего мира всегда могут вернуться в мир средний.
— Трудно покинуть владения Эрлика, — не согласился Ойгон.
— Не произноси в доме имя нижнего бога, воин, — покачала головой шаманка. — Нижний бог близко. Вайгальцы привели его в долину Эрлу.
— Нечего нам бояться, — пожал плечами Ойгон. — Сыт Эрлик, упился крови.
Он увязал в мешок немногие вещи, что согласился принять у Майи.
Потом обнял её:
— Уходи в горы, мама. Если кто-то из воинов теряет разум — он теряет и жизнь. Найманы вернутся и убьют его. Они даже своих раненых добивают.
— Не убьют. — Шаманка разогнулась, высыпав на земляной пол весь песок. — Крови вы сегодня пролили довольно для большого камлания. Нижний бог сыт, это ты верно сказал. Ночью я сама пойду за его душой в нижний мир. От ран он уже не умрёт, и духи его сегодня меньше мучают. Смотри, как глядит? Будто уже узнаёт нас, людей. Отличает от слуг нижнего бога.
— А что за раны на нём? — спросил младший брат, Темир.
— От меча и когтей, словно дикие барсы терзали тело.
— Барс — не медведь, он не будет рвать человека когтями, — покачал головой Темир. — Надо бы осмотреть его раны.
А Ойгон снял со стены кожу, покрытую рисунками кошек и непонятными значками. Подошёл ко мне.
— Если хочешь уцелеть — смотри сюда, — сказал он, тыча мне в лицо этих кошек. — Вот наша кость* — барс. Мы воины родов красной кости. Три наших рода — барсы, медведи и волки. Для чужих — ты теперь Кай, мой младший брат, что за Огненный перевал ушёл. Кай из рода барса, запомнил?
Я машинально кивнул.
— Видишь? — обрадовалась Майа. — Не такой уж он одержимый! Духи уже отпускают его!
— Ну ещё бы я был здесь сумасшедший! — вырвалось у меня. — Кина бы не было!
Ойгон отшатнулся и выхватил меч.
*Кость — здесь обозначает род.
Изумление Ойгона было велико, но всё-таки меньше моего собственного. Ведь я не узнал своего голоса.
Это не я говорил сейчас, а какой-то мальчишка. И даже не я лет в двенадцать или тринадцать, а кто-то совершенно другой. С иным тембром голоса и манерой разговаривать.
«Гоблин, — подумал я. — Переозвучка». И рассмеялся.
Оба брата, шаманка и Майа — уставились на меня, как на заговорившее полено.
Так значит, это не сон был про зал с колоннами? Про то, что я очнусь в теле какого-то княжича? Или я всё ещё сплю?
Но этого же не может быть, чтобы сон во сне? Или может? Что же я Фрейда-то не читал, дубина с глазами?
Откашлялся тихонько, и боль в груди напомнила: проснуться не могу. И вспомнить подробности сна — тоже никак. Сплошная муть в голове.
— Ты из караванщиков? — спросил вдруг Темир. Он был тут самым младшим и не побоялся показаться глупым. — Кина — это же собака по-вашему? Ты собаку зовёшь, да?
Ойгон отодвинул брата, шагнул ко мне, не выпуская из рук меч.
— Кто ты такой? — спросил он грозно. — Отвечай: ты злой дух, вселившийся в тело человека?
— Почему сразу дух? — удивился я.
— Потому что ты говорил с духами! А теперь говоришь с нами так, будто бессмертный! — Ойгон наставил на меня меч. — Человек бы боялся железа, а ты смеёшься!
— А дух? — спросил я.
Бояться я его точно не собирался. Какой смысл? Я всё равно или мёртв, или сплю.
Ойгон нерешительно оглянулся на шаманку, но та не ответила, уставившись в стену над моей головой. Глаза у неё были дикие.
Майа замахала на сына руками: молчи, мол, уйди!
Тот нерешительно спрятал меч. Смешно это было: угрожать раненому, который почти не может пошевелиться.
— Мы не обижали тебя, злой дух, — испуганно пробормотала Майа, косясь на шаманку. — Я перевязывала твои раны, поила тебя айраном, помнишь?
Я покачал головой.
— Нет, я не злой дух.
— А кто ты тогда? — опасливо удивилась Майа. — Три дня ты говорил с духами на чужом языке, а теперь говоришь по-нашему, но слова твои странные.
Кто я? Да знать бы.
— А зеркало у вас есть? — спросил, надеясь, что это слово Майа поймёт. — Зеркало? Такая штука, ну, чтобы на себя посмотреть?
Женщина задумалась:
