— Разум его остался здесь, — сказала она наконец, выпустив дым, пахнущий травой. — Видишь, он не дичится тебя и пьёт воду.
— А почему он всё время говорит с духами, кама? — Женщина осторожно погладила меня по волосам.
— Потому что его двойник сейчас в нижнем мире, — пояснила старуха. — И говорит там с нижними духами. А разум его заблудился, и он думает, что и мы с тобой — духи из нижнего мира.
Женщина в ужасе схватилась обеими руками за щёки.
— А если он так и будет бормотать на языке духов⁈ — воскликнула она. — Он умрёт? Смотри, он опять глядит, как слепой! Не понимает, где он! Но сегодня он хотя бы открыл глаза, и лоб его не такой горячий. Попроси ещё духов, кама? Я отдам им последнего петуха. Пусть они позовут его обратно ещё раз?
Губы у женщины задрожали, она заплакала, но сдержанно, скупо. И тут же вытерла рукавом слёзы.
— Не реви, — пригрозила старуха. — Не по покойнику плачешь. Очнулся — хорошо. Не говорит — значит, такова воля нижнего бога. Не отпускают его духи. Завтра приду ещё камлать. Неси своего петуха. Не жалко?
— Нет у меня больше детей, кама, — махнула рукой женщина. — И мужа нет. Все остались лежать в долине Эрлу. Даже костей не узнать, так всё горело. А этот — поодаль лежал. Совсем голый. Одежда, видно, на нём дорогая была надета. Воры раздели, думали мёртвый. Я подошла, а он шепчет странно, не по-человечески. И глядит жалобно так. Я его на спину взвалила, домой нести, а кровь из раны как хлынет. Сама не знаю, как сумела остановить. Не дай ему помереть, кама? Он на младшего моего похож. Пусть будет немой, пусть говорит с духами, но пусть живой будет!
— Не говори так! — одёрнула женщину старуха. — Не сумею вывести его душу из нижнего мира, найдёшь шамана сильнее. Если разум не помутился, придёт и душа. Готовь петуха, завтра снова пойду искать его у великого древа! У волосяного моста, где бродят души умерших!
Женщина вскрикнула в ужасе и зажала рот. Старуха усмехнулась, довольная её испугом.
— Оставлю тебе настойку из рябины, — шаманка пошарила в складках платья и нашла кожаный бурдючок, привязанный к одной из свисающих с пояса верёвок. — Вечером дашь с молитвой нижнему богу. А утром, когда заря — с молитвой верхнему дашь. Тенгри.
Женщина закивала и протянула руку за бурдючком.
Я слушал этот бред и понимал, что лежу скорее всего в палате. Слышу голоса медсестёр, а фоном идёт старенькое кино, вроде «Дерсу Узала». Ну и мозг мой придумывает кошмары.
Тут главное — не свихнуться. Поддерживать бред опасно, он и так он слишком детальный. Очнуться бы как-нибудь уже, а?
Попробовал ущипнуть себя, чтобы кошмар прервался, но сил не хватило даже поднять как следует руку.
Шаманка тем временем встала. И тут же хлипкая дверь аила отлетела в сторону и внутрь просунулась бритая наголо мужская башка.
— Эй, Майа-та! Соседи говорят, ты подобрала какого-то чужака! Прячь его! Найманы терия Вердена пришли! Ходят по юртам! Ищут мясо для своих драконов!
Снаружи донеслись крики и звяканье оружия. А бритый вдруг хихикнул и завопил:
— Здесь! Здесь! Сюда!
— Сам упредил, сам же и навёл! — прошипела сквозь зубы шаманка.
Двое воинов в кожаных доспехах, обшитых костяными и медными пластинами, втиснулись в аил.
— Вот он! — указал на меня бритый. — Бормочет что-то чужое! Верно, чужак! Верно, замышляет убить терия Вердена!
Женщина, которую бритый назвал Майа, раненой птицей бросилась навстречу воинам.
— Это мой сын! Он бредит! Духи зовут его в нижний мир, он говорит с духами! — закричала она, прикрывая меня своим телом.
— Порочь, дикарка! — один из воинов оттолкнул Майю и выдернул из ножен на поясе короткий меч. На удивление, не медный, а из железа. — Твой сын — бунтовщик?
— Да какой же он бунтовщик? — закричала женщина. — Он же совсем ребёнок! У нас и оружия никакого нет!
Бритый доносчик попытался что-то сказать, но шаманка вдруг зыркнула на него, и мужик заткнулся. Сообразил, что чужаки-то уйдут, а ему ещё жить в этой деревне.
Найман с мечом шагнул ко мне и сдёрнул одеяло. Постоял, рассматривая.
— А раны откуда? — спросил он подозрительно. — И почему волосы обгорели?
— Раны его — от когтей барса, — пробурчала шаманка. — Шёл на белку, а встретил тигра, такой из него охотник. А волосы ему подпалила я. Который уж день я камлаю и зову назад его душу.
Воин швырнул моё одеяло на пол и обернулся к шаманке:
— А муж её где? Где все ваши мужики?
— Мужчины в горы ушли, испугались гнева терия Вердена и драконов, — усмехнулась старуха. — В селении бабы, ребятня да больные, сам видишь.
— А этот? — воин ткнул мечом в сторону бритого.
— А этот — дурачок местный. Как упал во младенчестве темечком вниз, так и заговаривается.
Воин хмыкнул, шагнул к выходу, но вдруг обернулся и пристально посмотрел мне в лицо:
— А ну, отвечай, откуда взялись твои раны? А вдруг ты воин из горных дружин? Видал я дикарских щенков с воинскими знаками на руках и помоложе тебя!
— Да не может он говорить! — крикнула Майа. — Он имени своего не помнит!
— Это ничего, — осклабился воин. — Жить захочет — вспомнит. А ну? — Он приставил меч к моему горлу. — Отвечай, кто ты такой?
