Язык царапал горло.
Было темно. Пахло дымом. Я попытался пошевелиться, но грудь и живот скололо от боли.
Где я? Почему так темно?
— Керо та ни? — спросил женский голос, чуть отдаляясь.
Я догадался, что женщина говорит не со мной — в комнате есть кто-то ещё.
— Пить… — простонал я.
Женщина — это значит, что я уже в медицинской палате? У меня повязка на глазах?
Похоже на то, я же горел.
Ну ничего, живой — и ладушки. А девушки будут любить и с обожжённой рожей. Главное, чтобы тентакли остались целы.
И глаза. Глаза, наверно, даже важнее.
— Ками на керо-ти — кама-ти… — зажурчал другой голос. Тоже женский, но сухой, надтреснутый, поучающий.
Старушка, наверное. Медсестры не всегда молодые и красивые. Молодых быстро разбирают. Красивая да молодая сестричка — большой дефицит.
Больно-то как. Ну и гадкий же сон приснился. Зал этот странный с колоннами. Призрак. Какой-то мальчик. Почему мальчик?
Что же мне говорил про него этот призрак? Ничего не помню…
Попытался пошевелиться — не смог. Лежал и слушал.
Старушка говорила много и неразборчиво. И ни одного знакомого слова.
Кто же меня подобрал? И что за язык такой странный? «Керо» — это «пить»?
Похоже, одна женщина спрашивает у другой, можно ли мне дать воды, а вторая что-то ей растолковывает.
У меня рана в живот?
— Керо, — раздалось над головой, и чашку снова прижали к губам.
Я глотнул. Горлу стало больно, но дальше вода проскользнула без явных препятствий.
— Ещё, — прошептал я. — Пить. Пожалуйста.
Боль не ушла, но говорить стало легче. И перед глазами вдруг немного прояснилось. Значит, глаза целы, а темно в них было от слабости.
Опять тебе повезло, Женька! А Панкратыч как? Может, рядом лежит, только не видно?
Я поморгал, зажмурился. Снова открыл глаза и различил смуглую руку, что держала чашку.
Рука была худая, загорелая и… грязная. И рукав был грязный.
Грубая материя со сложной вышивкой… Значит, это не госпиталь? Местные подобрали? Но откуда здесь такой странный говор? Никогда не слышал ничего похожего.
— Так-ти кам? — спросил молодой женский голос.
— Кам-ти, — ответила та, что постарше. — Подумала и поправилась: — Кам-та.
Зрение постепенно восстанавливалось. Я уже различал в темноте смутные силуэты женщин в широкой одежде.
Пошевелился, и на этот раз получилось. Больно, конечно, но если по чуть-чуть — терпеть можно.
Кое-как приподнял голову, чтобы увеличить обзор, и понял: смотрю кино. «Дерсу Узала» или «Земля Санникова» — что-то вроде.
Полутёмная юрта из жердей и коры. Такие, кажется, называют аил. Свет идёт только через дыру, где вверху сходятся жерди — потому и полутемно.
По стенам развешены всякие нужные в хозяйстве вещи — верёвки, горшки, одежда. А ещё — куски белой кожи, украшенные рисунками кошек и значками, похожими на руны.
Надо мной хлопочут две женщины в длинных рубахах-платьях из грубого полотна, перевязанных верёвочками. Поверх платьев надеты жилеты из шкур мехом наружу. Одна женщина средних лет, другая — совсем старуха.
Лица не европейские. В них присутствует что-то монгольское, но как бы и не совсем. Я видел и китайцев, и японцев — у них глаза поуже, а лица пошире.
У той, что помоложе — волосы заплетены в две косы. На шее бусы и висюльки из кости и дерева. Она мечется между моей лежанкой и старухой, возится с глиняными чашками.
Старуха сидит на куске войлока у потухшего очага с железным котлом на треноге.
На старухе поверх жилета — ещё и накидка из шкуры, а низ платья украшен верёвочками. Волосы заплетены в тоненькие косички. В руках — потухшая трубка, но пахнет не табаком, а горелой травой.
Вот она наклоняется, выбивает трубку прямо на земляной пол. Берёт что-то большое и круглое.
В глазах у меня мутится и снова наваливается чернота. Я слышу ритмичный стук и заунывное пение.
Тук-тук-тук-тук, тук-тук-тук-тук… Как будто конь скачет.
Не знаю, спал я или потерял сознание, но вдруг увидел, что лежу на лугу. Рядом щиплют траву красные олени, а чей-то голос заунывно поёт на чужом языке.
Потом голос смолк, и наваждение схлынуло. Я открыл глаза. Оленей я, кажется, видел с закрытыми.
Вокруг был всё тот же аил, но очертания жердей, коры, женщин — стали рельефней и чётче. Словно зрение как-то приспособилось к недостатку света.
Попытался подняться, и женщина, что помоложе, помогла мне, подтыкая подстилку.
Оказывается, я лежал на нарах, устроенных по углам аила. А круглое рядом с очагом было кожаным бубном, покрытым рисунками этих самых красных оленей.
Так вот что это был за стук! Старуха била в бубен и пела!
А олени? Спрыгнули с бубна? Этак я сам спрыгну. С катушек. Может, это ещё один кошмарный сон?
— … Если не поможет, то и не заговорит…
Вдруг услыхал я сказанное старухой совершенно понятно, по-русски. От удивления слишком резко вскинул голову и застонал сквозь зубы.
Женщина наклонилась ко мне, пощупала лоб. На вид ей было лет тридцать пять или сорок — я не очень разбираюсь в восточных лицах.
— Духи украли не только его речь, но и разум, кама? — спросила она, с тревогой вглядываясь мне в лицо.
Старуха раскуривала трубочку, и потому не спешила с ответом.
