Как приручить тигра полностью

– Хальмони? – Сэм кладет руку на плечо бабушки и собирается еще что-то сказать, но машина тоже вздрагивает. Сэм хватается за подлокотник. – Что такое? Хальмони? С тобой все в порядке?

Бабушка молчит. Она смотрит прямо перед собой, покачивая головой.

Я следую за ее взглядом – и вижу тигра.

Он стоит прямо перед нами и смотрит в глаза бабушке. И что самое странное – вокруг тигра словно нет дождя. Он не мокнет, как в защитном пузыре, куда дождь не проникает.

Я поворачиваюсь к бабушке и понимаю, что она тоже его видит.

– Не сейчас, – бормочет она, глядя прямо вперед. – Еще не готова.

Сердце колотится. Я засовываю руку в карман, нащупывая полынь.

Бабушка резко поворачивает. Машину заносит на мокрой дороге, и ремень безопасности впивается мне в плечо. Машину бросает на обочину, Сэм вскрикивает, и, наверное, я тоже. Когда мы останавливаемся, я задыхаюсь, хватая ртом воздух, у меня все плывет перед глазами.

– Хальмони? – снова спрашивает Сэм, но бабушка начинает безудержно кашлять. В зеркале заднего вида видно, что бабушкино лицо покрывается морщинами, как персиковая косточка.

Потом бабушка поднимается, и мы не можем остановить ее. Она открывает дверь и ковыляет к обочине, корчась и хватаясь за живот. Она падает на колени, и все ее тело сотрясается от кашля.

Мы с Сэм выскакиваем из машины, и я оборачиваюсь, высматривая тигра, но он исчез.

Бабушку рвет на траву, и я обхватываю себя руками.

Это не просто «сбой».

Я стою на обочине под дождем, как парализованная. Когда что-то идет не так, мы должны исправить это, но что, если мы ничего не можем сделать?

Когда Сэм поворачивается ко мне, ее лицо мертвенно-бледное, а глаза широко распахнуты.

– Что нам делать? – спрашивает она, и это нечестно, потому что она должна знать. Старшие сестры не должны пугаться. Пугаются младшие сестры, и тогда старшие их успокаивают и говорят: «Все в порядке, я буду луной».

– Серьезно, что нам делать? – повторяет она, как будто, спроси она громче, вселенная ей ответит.

Бабушку тошнит, и я стараюсь не слышать этих грубых, тяжелых звуков.

– Может, позвонить 911? – вопросительно говорю я.

Сэм качает головой.

– В 911 не звонят при рвоте.

Но ее голос звучит неуверенно. Она держит телефон в руке, уставившись на него, словно желает, чтобы он принял решение за нее.

– Сделай же что-нибудь, – шепчу я.

Сэм оборачивается назад, ее глаза широко распахнуты, руки дрожат.

– Маме, – выдыхает бабушка. – Позвони своей маме.

Сэм набирает номер, и через десять минут мамина машина с визгом тормозит позади нас. Она паркуется за бабушкиным автомобилем, и мы спасены.

Мама еще не переоделась после собеседования. Подбегая к бабушке, чтобы помочь ей подняться, она кричит на нас: «Что происходит? Что вы здесь делаете? Ей нельзя садиться за руль! Почему вы не позвонили мне раньше? Сэм, я просила тебя позвонить мне, если что-то пойдет не так!»

Кажется, что она разговаривает с нами, но на самом деле занята бабушкой, промакивает ей губы платком, водит ладонью по ее спине.

Она всегда так делала, когда тошнило меня или Сэм.

Только мы – дети. А бабушка – ее мама. Все перевернулось с ног на голову.

Мама вытаскивает из сумочки таблетку и пытается сунуть ее бабушке в рот. Бабушка, протестуя, отворачивается, но мама настаивает.

Я поворачиваюсь к Сэм в поисках ответов, но Сэм меня не видит. Она в оцепенении смотрит на хальмони, с таким остервенением грызя ноготь на своем большом пальце, что я боюсь, вдруг из него пойдет кровь.

– Надо отвезти бабушку в больницу, – говорит мама. – Сэм, ты сможешь довезти Лили до дома?

Сэм окаменела. Она даже не может ответить.

Мама чертыхается.

– Ладно. Хорошо. Сначала подброшу вас домой. Тут недалеко. Все в машину. Едем.

Мы с Сэм без вопросов залезаем на заднее сиденье маминой машины, а мама сажает бабушку на пассажирское кресло рядом.

– С хальмони все нормально? – спрашиваю я.

Мама не отвечает, и я отворачиваюсь к окну. В вечернем небе над нами появляются первые звезды, и я молча вопрошаю их: «Что мне делать?»

Звезды словно танцуют, когда мы проезжаем мимо, и хоть они очень и очень далеко отсюда, я почти слышу, как они рассказывают друг другу свои истории.

– Что мне делать? – спрашиваю я снова.

Они подмигивают мне.

– Исправь все.

Я просыпаюсь посреди ночи. Сэм спит. Когда я заснула, она осталась дожидаться маму с бабушкой. Я не знаю, вернулись ли они.

И это незнание невыносимо. Невыносимо чувствовать себя беспомощной – я должна все исправить, но не знаю как.

Я тихо спускаюсь вниз. Мама спит на кушетке, и я приоткрываю бабушкину дверь. Она в своей комнате, спит, укутанная в шелковые простыни, и от облегчения у меня начинает кружиться голова. С бабушкой все в порядке. Я прислоняюсь к стене, чтобы не упасть. Мне хочется подойти к ней, но перед глазами ее образ там, на дороге. Страх, который я испытала вчера, не исчез, он затаился в груди.

Пока мне достаточно знать, что с ней все хорошо. И я закрываю дверь.

В этот момент раздается звук, как будто дом стонет, ночная тишина рассыпается на части. Вокруг меня пляшут тени.