Как приручить тигра полностью

Она встает и идет к соседнему столику, напевая корейскую колыбельную, и берет тарелку мужчины. Он кладет свои палочки на стол, издавая изумленный возглас.

Мама вскакивает.

– Мама, нет-нет. Не нужно этого делать.

Она забирает тарелку у бабушки и, извиняясь, возвращает ее мужчине.

– Все нормально, – говорит он с сочувствием в глазах. – Мы знаем Аэ-Ча. Если мы можем чем-нибудь помочь…

Но они ничего не могут сделать, потому что бабушка обходит вокруг стола, берет тарелку женщины и ставит ее на наш стол.

– Опасность приближается, мы прогоняем ее, – объясняет она. – Коса.

Только это не коса. Это последствия.

– Хальмони, – бормочет Сэм. Она всегда прячет свой страх, стараясь изо всех сил не быть тихой азиатской девочкой. Но сейчас она напугана. И сидит очень тихо.

От этого все делается только хуже.

В другом конце зала начинает плакать ребенок, он кричит громко, изо всех сил. Я тоже хочу кричать во весь голос, потому что мой мир рушится, но мне сложно даже представить, что можно выражать свои чувства с такой силой.

– Мама, – шепчу я, когда бабушка пытается взять еще одну тарелку. – Пойдем отсюда.

В ресторане тишина, которую нарушает лишь вопль ребенка; гости наблюдают за происходящим, делая вид, что ничего не происходит. Притворяясь, что все нормально.

Бабушка роняет чью-то тарелку, та падает на пол и разбивается, заливая ее туфли соевым соусом и чем-то липким. Один из официантов подбегает к ней и пытается помочь, но на самом деле никто не знает, как быть.

И тут наша мама – мама, которая всегда делает вид, что все в порядке, у которой всегда наготове фальшивая улыбка, – хватает меня с Сэм и выпихивает бабушку из ресторана, подгоняя нас всех словами: «Идем-идем-идем». Бабушка выкрикивает что-то о духах и коса и опасности, статуя золотого кота машет «Пока! Пока!», Сэм идет, опустив голову, а я пытаюсь вести себя как обычно и при этом потею, краснею и едва не теряю сознание.

И вот мы на улице.

На парковке мама долго возится с дверцей машины, а потом утыкается головой в стекло.

– Я забыла там сумочку, – бормочет она. – Девочки, сходите? И оставьте пару двадцаток на столе в счет оплаты.

Сэм не двигается с места, но я киваю.

Я направляюсь обратно в ресторан, потому что должна. Пусть там невыносимо жарко и плохо, и все на меня смотрят, и мне совсем не хочется делать это.

Не поднимая головы, я быстро прохожу мимо посетителей, хватаю мамину сумочку и бросаю деньги на стол.

Я прохожу картину с тигром и уже почти выхожу из двери, когда официантка кричит: «Постой! Прошу прощения! Извиняюсь! Постой!»

Она подбегает сзади, и я готова разреветься, хотя мне бы этого не хотелось.

Я не знаю, достаточно ли я заплатила, или она злится из-за еды, которую уронила бабушка, или хочет сказать, чтобы мы больше никогда здесь не появлялись.

– Вот ваш заказ, – говорит она, протягивая сумку с контейнерами, в которых лежат наши кисло-сладкие закуски.

Я бормочу слова благодарности, а она протягивает вторую руку и сыплет мне что-то в ладонь. Это горсть фруктовых леденцов, которые раздают в ресторанах бесплатно.

– О, – говорю я, уставившись на них. Я чувствую, как все стараются не смотреть на нас. И изо всех сил не слушать нас. – Спасибо.

– Больше я ничего не могу сделать, – мягко говорит она, – но у моего дедушки была болезнь Альцгеймера. И я знаю, как это тяжело. Он постоянно забывал, где находится и кто мы, и… Мне правда очень жаль, что это происходит с тобой.

Мне хочется сказать ей, что это не то же самое. Потому что бабушка нас никогда не забудет. Что это просто неприятные последствия оттого, что я освободила звезду-историю, и бабушке скоро станет лучше, и что это не похоже на болезнь ее дедушки.

Но все-таки приятно, что этой девушке не все равно.

– Спасибо, – говорю я, прижимаю леденцы к груди и держу их так, пока боль немного не стихает.

– Девочки, спасибо, – говорит мама, когда мы едем домой из ресторана.

Сэм сидит на пассажирском сиденье, а бабушка дремлет на заднем, рядом со мной, склонив голову на мое плечо.

Я не шевелюсь, чтобы не разбудить ее.

Мама набирает побольше воздуха:

– Во время последнего визита к врачу доктор дал неутешительный прогноз. У нее осталась всего пара месяцев, а может, неделя. Поэтому я хочу, чтобы в хорошие дни мы успели как можно больше. Никто не знает, как долго это продлится.

Мамины слова на несколько секунд повисают в воздухе, будто поглощая кислород.

А Сэм взрывается.

– Ты что, издеваешься? Это ужасно несправедливо. Мы проделали такой путь, а теперь она просто умрет?

Бабушка рядом со мной шевелится, но не просыпается.

– Сэм, тише, – говорю я. Но слова кажутся бесполезными. Я не могу собраться с мыслями.

– Мы здесь, чтобы быть с ней, – говорит мама. – Чтобы провести с ней то время, которое у нас есть.

– Что, если есть иной путь? – спрашиваю я, стараясь говорить тихо. – Что, если мы можем что-то сделать?

Конечно, мама не понимает, что я имею в виду.

– Есть несколько методов лечения, – объясняет она, – но у них куча побочных эффектов и ни один не дает никакой гарантии. Бабушка этого не хочет.