Как приручить тигра полностью

Ненавижу, когда люди вокруг считают, что все крутится вокруг них. Это сделала я, а они как будто меня просто вычеркивают.

– Кое-что было неправильно, и я кое-что с этим сделала.

– Понимаю, Лили, но кормить своего друга грязью тоже было очень неправильно! Уф-ф-ф… Я знаю, сейчас тебе очень тяжело. Но я никогда не думала, что ты сотворишь такое. Это больше похоже на Сэм.

Мне хочется сказать ей, что, возможно, она знает Сэм и Лили не так хорошо, как ей кажется. Все привыкли, что Сэм бурно выражает эмоции и действует, а я тихая и незаметная.

Но, наверно, не только Сэм испытывает гнев. Может, я не хочу быть невидимой.

– Лили, я понимаю, что ты расстроена. Но это не ты.

Да в том-то и дело, что это я.

Я стала другой. Может, меня изменили истории или я изменилась сама по себе. Так или иначе, это и восхитительно, и страшно одновременно.

Мама закрывает лицо руками.

– Отец Рики только что предложил мне работу. Именно об этом я собиралась сказать тебе утром.

Я делаю вдох и замираю.

– Что?

– Его отец… Мы разговорились о том, что я ищу работу, и он позвонил и предложил мне должность в бухгалтерии на фабрике Everett Mills. И это… я так обрадовалась, что нашла работу… ну и ладно, не в этом дело.

Теперь я чувствую себя ужасно. Но я же не знала. И я не виновата. И отец Рики не уволит маму из-за того, что сделала я.

– В любом случае ты должна извиниться перед мальчиком. Ты же это понимаешь, да?

Калифорнийская Лили просто кивнула бы и сделала, как ей велели. Но я больше не собираюсь слепо следовать чьим-то указаниям. Никто не будет говорить мне, что делать. Даже тигры.

– Но мама, он грубо отзывался о бабушке! Ты его не слышала. Он и его друзья называли ее ведьмой. Они сказали, что она страшная и сумасшедшая. Вот это было плохо. Это хуже, чем грязь.

Мама подтягивает меня к кухонному столу и усаживает рядом с собой. Ее губы по-прежнему сжаты в тонкую линию. Ее лицо и шея еще пылают. Но в глазах уже нет прежней злости.

– Послушай, Лили. Да, меня там не было, но я уверена, что прекрасно знаю, что именно они говорили. Я росла с этим, я жила так всю жизнь. Бабушка эксцентричная и странная, и не все ее понимают.

Я царапаю ногтями по столу.

– Нет ничего плохого в том, чтобы быть странным и эксцентричным.

Она вздыхает.

– Я это знаю. Ты это знаешь. Но другие люди не всегда так думают. И это тяжело, особенно сейчас. Но бабушке не нужно, чтобы ты подкладывала людям грязь в пудинги ради нее. Ей нужно, чтобы ты была здесь, рядом с ней. А когда ты делаешь что-то подобное, то тратишь больше энергии на людей, которые не понимают нашу бабушку, чем на то, чтобы ей помочь.

В тот момент мне казалось, что я поступаю правильно. Я защищала хальмони. Но после маминых слов мне кажется, что я сделала что-то не то, словно мой поступок как-то вредит хальмони.

Живот крутит так, будто я сама съела пудинг с грязью.

– Тебе когда-нибудь было стыдно, что она твоя мама? – шепчу я. Слова буквально вырываются у меня. Сердце стучит почти так же сильно, как когда я говорила с тигрицей, словно задать этот вопрос так же страшно, как встретиться с хищником. – Тебе когда-нибудь было неловко из-за нее в детстве?

– О, – мама смягчается. – Конечно, да. Мне кажется, всем иногда бывает стыдно за свою семью. Но это смущение никогда не шло ни в какое сравнение с гордостью, которую я испытывала, потому что она ведь совершенно потрясающая, правда?

Я киваю и потом вспоминаю кое-что еще, что сказал Джо в тот день, когда мы познакомились.

– Джо – библиотекарь – сказал, что вы с бабушкой были очень близки. – Я царапаю облупившуюся лиловую краску на столе. – Что произошло?

– Ничего плохого, Лили. Мы по-прежнему близки и сейчас. – Потом мама поправляется, потому что мы обе знаем, что это неправда. – Я по-прежнему люблю ее.

Она постукивает пальцами по своему колену.

– Когда я была маленькой, твоя бабушка очень много работала. Когда мы переехали сюда, она бралась за любую случайную работу. Она выясняла, чем может помочь людям, и придумывала, как это сделать. А я хотела помочь ей. Вот так мы и жили. Я была ее маленькой помощницей, сопровождала ее, переводила и записывала все на английском.

Я не могу представить маму, которая повсюду следует за бабушкой. Я вообще не могу представить ее маленькой, и мне интересно, какой она была – тоже тихой азиатской девочкой? И если да, то как она стала другой?

– Бабушка сумела добиться успеха в мире, где всё было против нее, но она постоянно была занята. Она растила меня одна, поэтому ничего другого ей не оставалось. Это было хуже всего, потому что подчас у нее не хватало на меня времени.

Я не понимаю, как хальмони может быть единственным человеком, рядом с которым я чувствую себя по-настоящему видимой, в то время как мама ощущала себя невидимкой. Как это возможно? Как один человек может поступать настолько по-разному?

– А потом? – мой голос срывается. Я боюсь того, что будет дальше.

Но мама качает головой.