Как приручить тигра полностью

Если она сердится на мои слова – я ведь пожелала, чтобы она ушла, и теперь она больше не вернется в подвал, – то я должна найти ее где-то в другом месте. Мне нужно дослушать эти истории, пока не случилось что-то еще. Пока не произошло самое ужасное.

Я рассеянна почти все утро, но после завтрака мама отправляет меня одеваться. Пора приносить извинения.

– Зато потом тебе станет легче, – говорит мне мама. Я знаю, что, наверное, она права, но все равно собираюсь целую вечность, минут пять чищу зубы, заплетаю, расплетаю и вновь заплетаю косички.

Не то чтобы я не хочу просить прощения. Но не обязательно это делать прямо сейчас. Мне есть над чем подумать. Перед тем как спуститься, я отрываю новый кусочек полыни и засовываю его в карман. Это не защитило меня от тигра, но, может, защитит от неловких разговоров.

Я беру с комода камуфляжный цилиндр. Надо его вернуть.

Я держу его в руках и чувствую грусть, и еще будто что-то изменилось и назад дороги нет.

Мы садимся в машину, и мама везет меня к дому Рики.

– Ты должна сделать это сейчас, Лили, – говорит она. – Если откладывать что-то на потом, то уже никогда этого не сделаешь. Тебе будет становиться все тяжелее и страшнее, и однажды ты поймешь, что время вышло.

Я не отвечаю. Я машинально мну полынь в кармане, и та хрустит и шелестит, успокаивая меня.

Мама окидывает меня взглядом.

– Что это за шуршание?

Я цепенею. Я не уверена, как мама отнесется к полыни, но зная, как она реагирует на большинство бабушкиных идей… скорее всего, не очень хорошо.

– Так, ничего.

Ее глаза сужаются.

– Лили, покажи мне, что у тебя в кармане.

Скрывать нет смысла, поэтому я достаю полынь и протягиваю ей в раскрытой ладони.

Она хмурится.

– Это что, полынь?

– Да.

Мама обреченно смотрит на дорогу и вздыхает:

– Полагаю, это от бабушки?

Тон ее меня настораживает, но я отвечаю:

– Да.

– Это лечебная трава, которую принимает бабушка. Она помогает ей от тошноты, но некоторые считают, что она вызывает очень реалистичные сновидения и даже кошмары. Конечно, никаких доказательств нет и опасности тоже. Но вряд ли тебе нужен дополнительный стресс.

– Ох, – я снова смотрю на сухую траву на ладони. Мне не снилось ничего странного. Если только тигрица не была сном…

Но нет. Тигрица была настоящей. Я это знаю.

– Со мной все в порядке, – говорю я. – Бабушка сказала, что это защита.

Мама поджимает губы, показывая, что не собирается спорить по пустякам.

– Хорошо, просто будь осторожна. Не ешь ее, – и добавляет: – мы на месте.

Мама паркуется, и мы идем мимо роскошных кустов и звоним в роскошный звонок, и роскошный отец Рики открывает нам дверь.

– Джоан, – говорит он, – рад тебя видеть. Снова.

Мама морщится.

И мне очень, очень не хочется разговаривать с отцом Рики, но, когда что-то идет не так, надо это исправлять. Особенно когда все это из-за тебя.

– Не вините мою маму, – говорю я ему. – Она очень хороший работник и не делает… ничего странного.

У мамы такой вид, словно она не может решить, хочет ли обнять меня или спрятаться за кустом-кроликом.

Отец Рики почти что улыбается.

– Понимаю. Я знаю, что такое иметь странного ребенка.

Я не знаю, как на это реагировать, но буду считать это победой.

– Кстати, о странных детях, – говорит он и кричит внутрь дома: – Рики, будь добр, проводи свою подругу в гостиную.

Фраза «Проводи свою подругу в гостиную» звучит жутковато, но, когда Рики появляется, вид у него робкий. На нем самая обычная черная бейсболка. Более «нормальным» я его еще не видела.

Он неуверенно машет мне и ведет в синюю гостиную. Она такая же, как красная, только немного холоднее. Я поеживаюсь.

Рики садится на кушетку, я тоже – на противоположном конце. Подушки жесткие и выпуклые, и сразу хочется расправить плечи и сесть как полагается.

– Вот твоя шляпа, – говорю я, вручая ему шляпу-цилиндр.

Он берет ее, не глядя мне в глаза, и кладет между нами.

– Спасибо.

Рики ковыряет носком ковер, глядя в потолок, а потом на пол, хотя там нет ничего интересного.

Я откашливаюсь.

Нет ничего более неловкого, чем когда родители вынуждают тебя общаться. Все было бы нормально, если бы я пришла извиниться сама. Но это – странно.

По шкале тишины от неловкой до деловой нынешняя находится на грани «хочу исчезнуть».

Я заставляю себя открыть рот.

– Прости за грязь.

Рики выдыхает.

– Ты тоже прости. За то, что мы наговорили о твоей бабушке. То есть твоей «гармони».

Я в замешательстве моргаю.

– Я хочу, чтобы тебе было привычнее, поэтому использую корейское слово, – объясняет он. – Но я могу перестать, если хочешь. Я не знаю, чего ты хочешь. Чего ты хочешь?

– А-а-а-а… Это произносится «халь-мо-ни», не «гармони». Но можешь называть ее, как хочешь.

Я не ожидала, что он будет извиняться, и теперь не знаю, что делать.