Как приручить тигра полностью

– Я приношу извинения за критику твоей культуры и за то, что проявил нетерпимость. Я повел себя неправильно и… – он хмурится, будто пытаясь вспомнить слова. Потом вздыхает и съеживается, глядя на меня с болью в глазах. – Мне правда очень жаль. Иногда мы с моими друзьями бываем отвратительными. Я знаю, что папа так считает. И учителя тоже, я уверен. И… ну, в общем, все.

Я прикусываю губу. Отец Рики сегодня кажется мне лучше, чем тогда, в магазине, но все-таки печально, что Рики так думает.

Он переводит дух и продолжает.

– Но мы действительно считаем, что твоя «хальмани» крутая. Все в городе так считают. И мне очень жаль, что она больна. Мне жаль, что я сказал, что она больна. Иногда мой рот продолжает говорить, даже когда умом я понимаю, что пора замолчать.

Я не могу сдержать улыбку.

– Спасибо, – отвечаю. Я и не знала, как надеялась услышать эти слова. Какое облегчение знать, что он не считает мою хальмони жуткой или страшной. – Я вовсе не думаю, что ты отвратительный. И зря я накормила тебя грязью.

Я говорю и правда сожалею. Но если бабушка права насчет заклинания, то, возможно, оно пойдет ему только на пользу.

Он пожимает плечами.

– Наверное, в грязи есть витамины. Я ел кое-что похуже.

– Ой.

– Червяка. Правда, только однажды. И один раз – изюм, который, похоже, был вовсе не изюмом. До сих пор не знаю… Ладно, неважно.

Я смотрю на него, пытаясь понять, шутка ли это, но он совершенно серьезен. Я сдерживаю улыбку.

– Все равно. Прости. Не в моем характере делать так… Или, может, в моем? Просто раньше я об этом не знала.

– Все нормально. Давай уже перестанем извиняться. А то как-то неловко.

Я дергаю одну из своих косичек.

– Твои друзья меня ненавидят?

Он смеется.

– Они считают тебя очень крутой. Называли тебя ведьмочкой. Но не в плохом смысле. С тем, кто может такое сделать, стоит дружить.

Я украдкой гляжу на него. Он смотрит на меня, но быстро отводит взгляд и краснеет.

В этот момент я не чувствую себя девочкой-невидимкой.

Но все-таки я не хочу прославиться тем, что подкладываю людям грязь в пудинг. Интересно, можно ли быть заметной персоной и положительной личностью одновременно?

– Так меня теперь и будут звать в школе? – спрашиваю я.

Он наклоняет голову, раздумывая.

– Да, наверно. Но только до следующего грандиозного события, – и через мгновение добавляет: – мне кажется, здорово, что ты пытаешься как-то помочь своей хальмони.

Он по-прежнему произносит это слово неправильно – вроде «хейл-мани», но старается, и я это ценю.

Рики смотрит под ноги.

– Жаль, что я не смог сделать большего для своей мамы.

Он упомянул о маме. Раньше я бы решила, что лучше промолчать. Но теперь думаю, что надо поговорить.

– Прости. А она…

– Она не умерла. Она уехала. В прошлом году. И с тех пор мы ничего о ней не слышали.

Я задаюсь вопросом, было бы мне лучше или хуже, если бы папа просто уехал? Если бы он не попал в аварию, а просто уехал и не вернулся? Думать об этом как-то неправильно, но я не могу удержаться. Странно размышлять о том, какой бы я была, окажись на месте Рики. Насколько бы я изменилась, а насколько бы осталась прежней?

Рики продолжает:

– Мне кажется, что, если бы я больше старался, чтобы ей хотелось остаться, она бы осталась. Она была домохозяйкой и всегда помогала мне с домашними заданиями. За исключением последних нескольких лет, когда я стал учиться лучше, и мне уже не требовалась помощь, и мы перестали проводить столько времени вместе, и, может, она решила, что мне хорошо без нее.

– Ох. Мне так жаль. – Его наплевательское отношение к тесту по словесности и занятиям с репетитором становится понятным.

Он пожимает плечами.

– Не обязательно говорить, что тебе жаль. Все говорят, что им жаль, но это не помогает, потому что это не их вина и они не могут ничего исправить.

– Знаешь, иногда случается так, что людям становится тесно в собственной коже, как в ловушке, и им просто надо уйти. Это живет в них, и, по-моему, с этим невозможно совладать. – Я думаю о матери-тигре и о девушке-тигре. Думаю о маме и Сэм. И о хальмони. Мне едва удается сдержать дрожь в голосе.

– Иногда, как бы тебе ни хотелось, чтобы человек остался, ты должен его отпустить.

Вид у Рики печальный, но он одаривает меня настоящей улыбкой.

– У меня раньше никогда не было друга, который бы понимал это.

– У меня тоже. Это помогает.

И на волне понимания я спрашиваю:

– А у тебя бывает такое ощущение, будто часть тебя меняется непонятным образом?

Когда он в ответ кривится, я с ужасом понимаю – это звучит так, будто я говорю о половом созревании.

– Не в этом смысле… – быстро говорю я. – Неважно. Я имею в виду, что ты перестаешь понимать, каким ты должен быть. И хочешь выяснить, какой ты на самом деле, но не знаешь как. И боишься, что ответ тебе не понравится.

– Э-э, серьезный вопрос. Я не знаю. Меня не тянет в этом разбираться. Это когда тебе, ну, скажем, лет тридцать и у тебя кризис среднего возраста…

– Ага, – говорю я, хотя чувствую некоторое смущение. Наверное, мои слова звучат очень странно.

Он пожимает плечами.