Она сильно нервничает и, как только заканчивает разговор, бросается на пол, отшвыривая телефон в сторону, обнимая бабушку и бормоча что-то, что я не могу разобрать.
Я пытаюсь расслышать ее слова, но боюсь подходить слишком близко. Сэм поднимает на меня глаза, мамины слова сливаются в одно:
Это я виновата. Я не должна была тревожить бабушку разговорами. Хальмони позволительны минуты слабости и желание сдаться, но я должна была быть сильной.
Врачи «скорой помощи» кладут хальмони на носилки и несут ее вниз по лестнице, из дома и дальше вниз, по бесконечным ступеням. Мы с Сэм идем за мамой в гостиную, но она останавливает нас.
– Ждите здесь, – говорит она Сэм. – Присмотри за сестрой.
Она выбегает из дома вслед за бабушкой, и мигалки с сиренами уносят их прочь.
Мы с Сэм остаемся в полной тишине.
Мы стоим, обхватив себя руками, глядя на пустую улицу.
– Наша семья разрушена, – говорит Сэм.
– Она ведь поправится? – вместо этого спрашиваю я.
Дождь стучит в окно.
Когда Сэм наконец заговаривает, в ее глазах, сияющих, как звезды, стоят слезы.
– Что, если это моя вина?
– Что ты имеешь в виду? – Это ведь не она разбила банки.
– Я сказала, что надеюсь, что она скоро умрет. И не постучала по дереву. – Она дрожит. – Но я не хотела этого. Я пыталась исправить ситуацию. Я разбрасывала рис по ночам, потому что хальмони говорила, что это может нас защитить, но это не сработало.
Мое сердце сжимается. Рис – в рюкзаке Сэм, рассыпанный по полу. Теперь все становится понятным. Вот куда она ходила по ночам. Сэм все-таки верила, даже когда пыталась это отрицать.
Я не понимала, что она тоже надеялась.
– Ты ни при чем, – шепчу я. – Это не твоя вина.
Она закрывает лицо ладонями.
– Нужно поехать, да? В больницу, за ними?
Но разве это не будет признанием поражения.
– Мама сказала нам ждать здесь, – говорю я.
Сэм игнорирует меня.
– Я позвоню Йенсен. Она нас отвезет.
– Йенсен? – спрашиваю я в полной растерянности. Йенсен очень милая и все такое, но мы едва знакомы, и сейчас середина ночи.
Сэм звонит, включается автоответчик, и она сбрасывает вызов.
– Наверное, она еще за рулем. Она никогда не проверяет телефон, когда ведет машину.
– Зачем ей вести машину ночью? Она, скорее всего,
– Она помогала мне разбрасывать рис, – говорит Сэм. – Она мне помогала.
– А… – я и понятия не имела об этом.
Сэм смотрит из окна на дождь.
– Лили, наверное, я сяду за руль?
– Не надо, если ты боишься… Но если ты готова… да, наверное, мы должны поехать.
Я знаю, что Сэм боится не меньше моего. Но еще знаю, что она сможет, потому что она моя сестра.
– Ты готова?
Я киваю.
Сэм хватает с кухонной стойки мамины ключи от машины. Я распахиваю входную дверь. Непогода встречает нас воем.
Мы бежим вниз по лестнице. Вниз и вниз, вместе.
Дождь не ослабевает. Дорога едва видна.
Сэм ведет машину осторожно, подавшись вперед, вцепившись в руль и напряженно вглядываясь в дорогу перед собой.
Мы движемся медленно, пока Сэм не начинает трясти. Она тормозит у обочины и останавливается.
Мы отъехали совсем недалеко. Только выехали с подъездной дороги к бабушкиному дому и остановились напротив библиотеки.
– Что случилось? – спрашиваю я.
Её все еще трясет.
– Я знаю, что мама злится на меня из-за того, что я не сажусь за руль, но каждый раз, сев в машину, я вспоминаю папу.
Нам нужно попасть в больницу, и как можно скорее. Но Сэм не поведет машину, а я не стану ее заставлять.
Очень тихо, так, что я едва ее слышу, Сэм говорит:
– Я не могу снова проходить через это. Все всегда говорят, что человек продолжает жить в твоих воспоминаниях, но мы не можем помнить всего, а если мы не будем его помнить, то все… Человек, которого ты любил, пропадает.
Что остается от человека, когда память о нем меркнет? Будут ли хальмони или папа жить в моем сердце, даже когда я забуду истории, даже если я никогда не знала никаких историй?
– Я не помню папу, – говорю я ей.
– Это не твоя вина. Это я должна была помнить, ведь я была уже большая. – Она судорожно вздыхает. – Когда папа умер, я составила список, который перечитывала каждый вечер. Разные мелочи о нем, понимаешь? Например, он постоянно хрустел костяшками пальцев. Его глаза слезились всякий раз, когда он ел кимчи, но он упорно продолжал есть. Он каждый вечер читал нам перед сном свои любимые книжки с картинками, даже когда я из них уже выросла.
Я пристально смотрю на нее. Она никогда не рассказывала мне об этом раньше. И я чувствую, как в сердце шевелится смутное воспоминание, словно тигр приподнимает голову внутри меня. Я вспоминаю, как папа читал нам:
Я слышу эхо его голоса, строки из книг, которые звучат в моей голове. Как будто папа почти здесь.
– Я так боялась что-то забыть, – говорит Сэм, и ее голос надламывается. – Но, конечно, забыла. Знаю, что забыла.
