Как приручить тигра полностью

– Тем вечером, после случая в магазине, я кое-что заметила. Я как-то не думала об этом раньше, но… мне показалось, что вокруг тебя не было дождя. Тогда я решила, что ты хочешь навредить хальмони, но теперь думаю, что… возможно, ты была там, чтобы проводить нас домой.

Когда она не отвечает, я нервно хмыкаю и добавляю:

– И я очень надеюсь, что я права. Я очень надеюсь, что ты это можешь. Потому что мне нужна твоя помощь.

Она медленно поднимается, и мне кажется, что я слышу, как хрустят ее кости, хотя, возможно, это просто деревья за окном качаются и скрипят на ветру.

– Иди за мной, – говорит она. И ведет меня между стеллажами, прочь из библиотеки.

Я бегу к машине, хлопаю дверью и пристегиваю ремень безопасности.

– Мне кажется, она хочет, чтобы мы следовали за ней, – говорю я.

Тигрица появляется в свете фар перед нашей машиной и медленно поворачивается, пока не оказывается к нам спиной. Ее хвост щелкает по земле, почти касаясь тротуара.

Потом она делает шаг вперед, двигаясь неторопливо, словно владеет всем временем в мире, переставляя лапу за лапой… И дождь за ней стихает. Он не заканчивается, но переходит в легкую морось.

Вокруг нас льет как из ведра, а мы будто под зонтом, распахнутым тигрицей.

Я ничего не понимаю в погоде. Возможно, все дело в облаках, ветре и что там еще бывает. Но мне кажется, здесь что-то другое. Похожее на волшебство.

– Кто она? Что происходит? – выдыхает Сэм таращась. Может, она и не видит тигрицу, но видит полосу дороги, расчищенную специально для нас. – Это тигрица?

Я медлю, киваю.

– Я ее не вижу, – шепчет она. В ее голосе слышится недоверие и страх – и вместе с тем тоска. Она дергает свою белую прядь и убирает ее за ухо. – Почему я ее не вижу?

Раньше я не понимала, почему Сэм так злилась на бабушку из-за всех этих обычаев и традиций. На бабушкину магию. Но теперь мне кажется, все потому, что ей очень хотелось быть частью всего этого. Наверное, она боялась, что не сможет, и потому отвергала все это.

Я поднимаю руки и расстегиваю ожерелье с кулоном, а потом перегибаюсь и застегиваю его у нее на шее. Дополнительная защита. Дополнительная любовь. На всякий случай.

– С нами все будет в порядке, – говорю я ей. – Порой верить – это самый отважный поступок. А теперь поехали.

Тигрица ведет нас к больнице.

– Это было… Ты… – начинает Сэм, но качает головой. Нет времени.

Сэм паркуется, мы выскакиваем из машины, бежим мимо тигрицы и протискиваемся в автоматические раздвижные двери.

В больнице прохладно и светло. В нос бьет запах медицинского спирта, словно пытаясь обеззаразить ноздри. Здесь внутри все чисто, все под контролем. Снаружи дождь, ветер и тигры, но внутри мы защищены от сил природы.

Сэм говорит с кем-то в приемной, и медсестра ведет нас в реанимацию, петляя по белым коридорам.

Мы останавливаемся у бабушкиной палаты.

Мама лежит на кровати рядом с бабушкой, свернувшись возле нее калачиком. Я не вижу бабушку, но я слышу мамин шепот: «Я отдам тебе все, что захочешь. Только не забирай ее. Не сейчас».

Я не знаю, молится ли она богу, тигру или кому-то еще.

Сэм стучится в открытую дверь, и когда мама поворачивается, я ожидаю, что она рассердится. Она сказала нам оставаться дома, а Сэм привезла нас сюда, без сопровождения, со своими ученическими правами. Мы нарушили закон и, что еще хуже, нарушили мамин запрет.

Но мама слишком устала, чтобы ругаться.

– Я собиралась позвонить вам, девочки. Похоже, все плохо.

Мне хочется спросить ее, что это значит, но в то же время мне не хочется этого знать. К тому же, мне кажется, что я уже знаю.

Она зовет нас с Сэм в комнату, но я остаюсь в проходе.

Бабушка кажется маленькой на больничной койке и очень бледной на фоне светло-голубого одеяла. У нее кислородная трубка, но в своем платке с блестками она все равно выглядит очень гламурно даже сейчас. Даже когда больна.

Нет.

Больна не то слово.

Болезнь – это когда ее тошнило в ванной. Болезнь – это когда Сэм простыла и у нее красный нос. Болезнь – это когда у меня болит горло во время ангины.

А это не болезнь. Не похоже, что ей станет лучше.

Хальмони умирает.

И я не готова.

Я делаю шаг назад, но тут бабушка открывает глаза и замечает нас.

– Сэм, – говорит она. Ее голос слаб. – Сначала Сэм.

Голос у Сэм тоненький, слова звучат как писк.

– Я? Правда?

Бабушка слабо кивает, и Сэм бросается к ней.

Мама идет ко мне.

– Пошли. Купим чего-нибудь перекусить в автомате.

Я выхожу за ней следом, но от ярких ламп и запаха больницы у меня кружится голова. Я не хочу быть там, где хальмони умрет.

Мама шагает впереди, думая, что я следую за ней, но я становлюсь невидимой и иду в обратном направлении, прочь от мамы и бабушки, по извилистым коридорам, пока не оказываюсь снова на улице за раздвижными дверями, там, где могу дышать.

Я стою под навесом перед входом в больницу. Напротив меня под дождем сидит тигрица, я знала, что найду ее там.

Невидимая девочка и невидимая тигрица. Мы сто́им друг друга.

– Мне кажется, я знаю, как истории изменили меня, – говорю я ей.

Она поводит ушами.

– Как?

Я делаю глубокий вдох.