Как приручить тигра полностью

Девочкам было страшно, но они были храбрыми. Они верили в мечту. Они открыли банки и выпустили истории. Некоторые из них были страшными, некоторые – грустными, но девочки чувствовали гордость, ведь это были истории их семьи – многих поколений женщин, которые боролись за свои чувства. Женщин, которые могли быть разными, какими угодно.

– Теперь вы можете рассказать собственные звездные истории, – сказала им небесная тигрица, ее голос царапал слух, как грубая ткань. – Свет безграничен.

И сестры стали рассказывать. Они рассказали истории о своей хальмони, которая всегда носила одежду с блестками и всегда замечала своих внучек. Которая рискнула всем ради счастья и сделала все, чтобы защитить свою семью. Которая верила в невидимые вещи – духов, магию и любовь.

Девочки говорили о своей хальмони, которая научила их видеть мир и видеть себя.

И пока они говорили, в небе загорались звезды. Сестры озарили мир.

И в этом свете они нашли дорогу домой.

В свете звезд они увидели: они не одиноки.

Когда я заканчиваю историю, хальмони улыбается. Ее глаза закрыты, а пульс уже почти не прощупывается.

– Я люблю тебя, – говорю я ей.

Я сжимаю бабушкину руку. Сэм сжимает другую. Мама гладит ее по голове.

Это конец. Но все происходит не сию минуту, не как в кино.

В течение следующих нескольких часов ее дыхание становится все тише и тише. Мы смотрим, как она угасает.

– Истории должны были спасти ее, – слабым голосом говорю я.

Мама издает какой-то звук, и когда я оглядываюсь, то вижу в ее глазах слезы. – Они и спасли ее, Лили. Они напомнили ей, что мир огромен. Что она может быть кем угодно.

Что она была для нас всем.

Бабушка выглядит такой бледной на больничной койке. Такой беспомощной.

– Мне страшно, – говорю я.

– Я знаю, – отвечает мама, – но ты не одинока.

Сэм поднимает руки и снимает кулон. Она берет его в свою ладонь, прижимает к моей и переплетает наши пальцы.

Вместе мы держим наш маленький кусочек магии – кусочек хальмони.

– Все нормально, – шепчу я, наклонившись так близко к бабушке, что мои губы касаются ее уха. Я закрываю глаза и дышу. Иногда самый отважный поступок – это перестать убегать. – Будь спокойна. С нами все будет в порядке.

Я не знаю наверняка, слышит ли она меня. Но думаю, что да. Кажется, что палата облегченно вздыхает.

Я поднимаю голову и вижу, что мир за окном погружен во тьму, но тут в окне вспыхивают два маленьких огонька. Их трудно разглядеть. И сложно сказать, что это. Возможно, в окне отражаются огоньки приборов, которые стоят в бабушкиной палате, а может, это глаза тигрицы, глядящей на меня.

Я смотрю в них, и мое сердце сжимается, как маленький кулак. Моргнув, глаза исчезают. Во мне что-то открывается, пропасть, которой не было раньше. Пустота и утрата, но в то же время… пространство. Открытая банка, освобождение.

Я кладу голову на грудь хальмони, где тихо бьется ее сердце, и мы с мамой, Сэм и бабушкой сидим вчетвером в этой маленькой комнатке.

Когда хальмони окончательно уходит, я знаю, что она готова. Она всегда была храброй.

Подвал затопило.

В тот же вечер, когда мы возвращаемся в бабушкин дом, мама распахивает дверь подвала и в оцепенении смотрит вниз. У ступеней плещется вода. Коробки, которые мы с Рики так старательно складывали, медленно превращаются в месиво. Мама смотрит на воду очень-очень долго. И только потом вызывает мастеров.

В следующую ночь мама ложится спать в бабушкиной комнате. Сэм лежит, глядя в потолок, и грызет ногти. В доме тихо. Половицы не скрипят под моими ногами. Двери не напевают. Без хальмони этот дом – просто дом. Слишком тихий, слишком пустой дом, и никто из нас не знает, как жить в нем дальше.

Дни проходят спокойно. Часы сливаются друг с другом.

Рики шлет мне бесконечные эсэмэски, перечисляя свою любимую еду и пытаясь поднять настроение. А на седьмой вечер он пишет: рисовые лепешки.

Когда я читаю эти слова, на глаза наворачиваются слезы. Я хочу выключить телефон, но просто убираю его под покрывало.

Это его сообщение кое о чем мне напоминает. В голове всплывает важная дата. Я проверяю календарь и вижу – так и есть: завтра ярмарка выпечки.