Она села, стала чистить яблоко и есть: звук и вид у яблока был отличный. Полупрозрачный бледно-розовый халат лишь наполовину прикрывал ее выпуклые груди, особенно выступали соски – они могли бы показаться менее целомудренными, если бы не определенная откровенность всего тела. Не то чтобы мать засмотрелась на эти соски, но почти. Мистер Баннистер, в свою очередь, собирался в офис. При виде дочкиных грудей он почувствовал смущение, почти целомудренное. Он пробормотал что-то невразумительное и нежное: то ли «птт-птт», то ли «пет-пет», запечатлев на ее челе ритуальный поцелуй. Наверное, она почувствовала, как дрожат его губы. И без того неловкая ситуация усугублялась запахом хрустящего яблока. Он с явной радостью ретировался оттуда на резиновых цыпочках, а мать так и осталась стоять, упражняясь в чувстве, которое со временем могло перерасти в холодность. Они с мужем так много не сумели вместе – даже ребенок, и тот был их ребенком теперь еще меньше, чем всегда. Поскольку Хамфри вечно чего-то ждал от них, после его ухода женщины вздохнули свободнее и стали вести себя естественнее: миссис Баннистер, например, почесала ягодицу – такую роскошь она не могла себе позволить ни в чьем присутствии, кроме дочери.
– Знаешь, что я бы сделала на твоем месте? Сходила бы в салон красоты, – предложила практичная мать, – и сделала бы там все: макияж, маникюр – все-все. Тебе это пойдет на пользу, дорогая.
– Не нужна мне никакая польза. – Игнорируя факт, что ее светлые мышиные волосы были в полном беспорядке, она энергичным движением плеча отвергла материнский совет, и бледно-розовое распахнулось при этом еще сильнее.
– Мне просто хочется тебя как-то порадовать, дорогая, – пробормотала мать, чтобы скрыть очарование, вы-званное явлением дочерних грудей.
Она едва ли обращала на них внимание с тех пор, как они оформились, а эти были не просто грудями Фелисити, они несли на себе печать того, что «тот человек» сделал с ними. Еще более пленительными, чем плоть от плоти ее, были тени на ней, или то были ужасные синяки?
– Прикройся, Фелисити, – это был в равной степени приказ собственному воображению. – Нехорошо ведь.
Фелисити, наверное, и самой так было удобнее, но миссис Баннистер хотелось думать, что дочь подчинилась ей. Она всегда гордилась, что у нее такая разумно сговорчивая дочь, однако, припомнив подробности ужасов минувшей ночи, стала спрашивать себя: неужели удача от нее отвернулась?
– Я вот тут все думаю-думаю кое о чем и никак не в силах понять… – С горьким триумфом она возвращалась к теме, которую, наверное, была неспособна вынести.
– Хватит мусолить это, мама. Всегда найдутся вещи, которые ты – или кто-то другой не сможет понять.
– Но почему? Почему ты не позволила старому доброму доктору Херборну осмотреть тебя? Ведь это необходимо!
– Я знаю! Знаю!
Фелисити швырнула огрызок яблока в угол. Скорее по привычке, не испытывая неодобрения, мать подошла и подняла его.
– Помимо всего прочего, – миссис Баннистер сжала в руке огрызок, – мы все оказались в дурацком положении. Я видела, что этот противный детина-детектив тут же начал ухмыляться. Если они поймают этого извращенца, мы не сможем завести на него дело, как ты не понимаешь?
– Я знаю! Я знаю! Но они его не поймают!
Она швырнула через плечо мастерски срезанную длинную стружку яблочной кожуры. Оглянулась, чтобы посмотреть, как она шлепнется, но яблочный серпантин не выдержал и разорвался на кусочки. Она хохотнула себе под нос.
На этот раз миссис Баннистер оставила мусор лежать, где был.
– У них есть все шансы выследить его. Я это чувствую. Ты описала его очень подробно – просто ужасно. А потом отказалась от нашего собственного врача!
– Как ты не понимаешь, все случившееся и так достаточно унизительно, без того, чтобы еще врач там копался!
– Ох, милая, а если вдруг будут последствия?
– Я не настолько беспомощна, чтобы не справиться с последствиями.
Так что слов у матери не осталось, остались только слезы. Она даже пожалела, что мужа нет дома. Ну ничего, она все равно решила им воспользоваться:
– Папочку так расстроило твое странное поведение. Ты же знаешь, как много значишь для него.
– Ах, папочка! Для него моя девственность значит больше, чем все остальное во мне. Все эти нотации! Слава богу, я от этой гнили избавилась.
Возмущенные рыдания стали стучаться о стиснутые зубы миссис Баннистер, чуть ли не выбивая их.
– Я не могу поверить, Фелисити, что ты – та самая девочка, что мы с папой воспитали.
– Да. В это невозможно поверить.
– Той самой, что согласилась выйти замуж за такого благородного человека, как Джон.
– Джон так благороден, так добр, так
Она вынула конверт – чуть менее спокойно, чем ей хотелось, из кармана халата и прислонила к пустой чашке.
Миссис Баннистер еле сдержалась, чтобы не схватить его:
– Что ты написала? Фелисити? Твой разум помутился! – По счастью, она не сказала «повредился».
– Написала, что разрываю помолвку. По многим причинам. И потеря папочкиной драгоценной девственности – самая распоследняя из них.
